парфюмерия: ароматы, рейтинги, бренды, новости, персоны, события...

Парфюмер, история одного убийцы

глава 2

Парфюмер история одного убийцы, глава 2

Несколько недель спустя кормилица Жанна Бюсси с плетеной корзиной в руках явилась к воротам монастыря и заявила открывшему ей отцу Террье - лысому, слегка пахнущему уксусом монаху лет пятидесяти: "Вот!" - поставила на порог корзину.

- Что это? - сказал Террье и, наклонившись над корзиной, обнюхал ее, ибо предполагал обнаружить в ней нечто съедобное.

- Ублюдок детоубийцы с улицы О'Фер!




Патер поворошил пальцем в корзине, пока не открыл лицо спящего младенца.

- Он хорошо выглядит. Розовый и упитанный...

- Потому что он обожрал меня. Высосал до дна. Но теперь с этим покончено. Теперь можете кормить его сами козьим молоком, кашей, реповым соком. Он жрет все, этот ублюдок.

Патер Террье был человеком покладистым. По долгу службы он распоряжался монастырским благотворительным фондом, раздавал деньги бедным и неимущим. И он ожидал, что за это ему скажут спасибо и не будут обременять другими делами. Технические подробности были ему неприятны, ибо подробности всегда означали трудности, а трудности всегда нарушали его душевный покой, а этого он совершенно не выносил. Он сердился на себя за то, что вообще открыл ворота. Он желал, чтобы эта особа забрала свою корзину и отправилась восвояси и оставила его в покое со своими младенцами и проблемами. Он медленно выпрямился и втянул в себя сильный запах молока и свалявшейся овечьей шерсти, источаемый кормилицей. Запах был приятный.

- Я не понимаю, чего ты хочешь. Я действительно не понимаю, чего ты добиваешься. Я могу лишь представить себе, что этому младенцу отнюдь не повредит, если ты ещё некоторое время покормишь его грудью.

- Ему не повредит, - отбрила Жанна, - а мне вредно. Я похудела на десять фунтов, хотя ела за троих. А чего ради? За три франка в неделю!

- Ах, понимаю, - сказал Террье чуть ли не с облегчением, - я в курсе дела: стало быть, речь опять о деньгах.

- Нет! - сказала кормилица.

- Не возражай! Речь всегда идет о деньгах. Если стучат в эти ворота, речь идет о деньгах. Иной раз я мечтаю, чтобы за дверью оказался человек, которому нужно что-то другое. Который, например, идучи мимо, захотел бы оставить здесь маленький знак внимания. Например, немного фруктов или несколько орехов. Мало ли по осени вещей, которые можно было бы занести идучи мимо. Может быть, цветы. Пусть бы кто-нибудь просто заглянул и дружески сказал: "Бог в помощь, отец Террье, доброго вам здоровья"! Но, видно, до этого мне уже не дожить. Если стучат - значит нищий, а если не нищий, так торговец, а если не торговец, то ремесленник, и если он не попросит милостыню - значит предъявит счет. Нельзя на улицу выйти. Не успеешь пройти по улице и трёх шагов, как тебя уж осаждают субъекты, которым вынь да полож деньги.

- Это не про меня, - сказала кормилица.

- Вот что я тебе скажу: ты не единственная кормилица в приходе. Есть сотни превосходных приемных матерей, которые только и мечтают за три франка в месяц давать этому прелестному младенцу грудь, или кашу, или соки, или иное пропитание...

- Вот и отдайте его такой!

- ...Но, с другой стороны, нехорошо так швыряться ребенком. Кто знает, пойдет ли ему на пользу другое молоко? Дитя, знаешь ли, привыкло к запаху твоей груди и к биению твоего сердца.

И он снова глубоко втянул в себя аромат теплого пара, который распространяла кормилица, но, заметив, что слова его не возымели действия, прибавил:




- А теперь бери ребенка и отправляйся домой. Я обсужу это дело с приором. Я предложу ему платить тебе в дальнейшем четыре франка в неделю.

- Нет, - сказала кормилица.

- Ну, так и быть: пять!

- Нет.

- Так сколько же ты требуешь? - вскричал Террье. - Пять франков - это куча денег за такие пустяки, как кормление младенца!

- Я вообще не хочу никаких денег - сказала кормилица. - Я не хочу держать ублюдка в своем доме.

- Но почему же, моя милая? - сказал Террье и снова поворошил пальцем в корзине. - Ведь дитя очаровательное. Такое розовое, не плачет, спит спокойно, и оно крещено.

- Он одержим дьяволом.

Террье быстро вытащил палец из корзины.

- Невозможно! Абсолютно невозможно, чтобы грудное дитя было одержимо дьяволом. Дитя не человек, но предчеловек и не обладает ещё полностью сформированной душой. Следовательно, для дьявола оно не представляет интереса. Может. Он уже говорит? Может, у него судороги? Может, он передвигает вещи в комнате? Может, от него исходит неприятный запах?

- От него вообще ничем не пахнет.

- Вот видишь! Вот оно, знамение. Будь он одержим дьяволом, от него бы воняло.

- И, чтобы успокоить кормилицу и продемонстрировать свою собственную смелость, Террье приподнял корзину и принюхался.

- Ничего особенного, - сказал он, несколько раз втянув воздух носом, - действительно ничего особенного. Правда, мне кажется, что из пеленок чем-то попахивает, - и он протянул ей корзину, дабы она подтвердила его впечатление.

- Я не о том, - угрюмо возразила кормилица и отодвинула от себя корзину. - Я не о том, что в пеленках. Его грязные пеленки пахнут хорошо. Но сам он, сам ублюдок, не пахнет.

- Потому что он здоров, - вскричал Террье, - он здоров, вот и не пахнет! Пахнут только больные дети, это же всем известно. К примеру, если у ребенка оспа, он пахнет конским навозом, а если скарлатина, то старыми яблоками, а чахоточный ребёнок пахнет луком. Этот здоров - вот и всё, чем он болен. Так зачем ему вонять? Разве твои собственные дети воняют?

- Нет, - сказала кормилица. - Мои дети пахнут так, как положено человеческим детям.

Террье осторожно поставил корзину обратно на землю, потому что почувствовал, как в нем нарастают первые приливы ярости из-за упрямства этой особы. Нельзя было исключить вероятности того, что в ходе дальнейшей дискуссии ему понадобятся обе руки для более свободной жестикуляции, и он не хотел тем самым причинить вред младенцу. Впрочем, для начала он крепко сцепил руки за спиной, выпятил свой острый живот по направлению к кормилице и строго спросил:

- Стало быть, ты утверждаешь, что тебе известно, как должно пахнуть дитя человеческое, каковое в то же время всегда - позволь тебе об этом напомнить, тем более что оно крещено, - есть дитя божье?

- Да, - сказала кормилица.

- И ты утверждаешь далее, что если оно не пахнет так, как должно пахнуть по твоему разумению - по разумению кормилицы Жанны Бюсси с улицы Сен-Дени, - то это дитя дьявола?




Он выпростал из-за спины левую руку и угрожающе сунул ей под нос указательный палец, согнутый, как вопросительный знак. Кормилица задумалась. Ей было не по нутру, что разговор вдруг перешел в плоскость теологического диспута, где она была обречена на поражение.

- Я вроде бы так не говорила, - отвечала она уклончиво. - Причем здесь дьявол или ни причем, решайте сами, отец Террье, это не по моей части. Я знаю только одно: на меня этот младенец наводит ужас, потому что он не пахнет, как положено детям.

- Ага, - сказал удовлетворенно Террье и снова заложил руки за спину. - Значит, свои слова насчет дьявола мы берём обратно. Хорошо. А теперь будь так любезна растолковать мне: как пахнут грудные младенцы, если они пахнут так, как, по твоему мнению, им положено пахнуть? Ну-с?

- Они хорошо пахнут, - сказала кормилица.

- Что значит "хорошо"? - зарычал на неё Террье. - Мало ли, что пахнет. Аравийские сады хорошо пахнут. Я желаю знать, чем пахнут младенцы? Кормилица медлила с ответом. Она, конечно, знала, как пахнут грудные младенцы, она знала это совершенно точно, через её руки прошли дюжины малышей, она их кормила, выхаживала, укачивала, целовала... Она могла учуять их ночью, даже сейчас она явственно помнила носом этот младенческий запах. Но она ещё никогда не обозначала его словами.

- Ну-с? - ощетинился Террье и нетерпеливо щелкнул пальцами.

- Стало быть, - начала кормилица, - так сразу не скажешь, потому как... Потому как они не везде пахнут одинаково, хотя они везде пахнут хорошо, понимаете, святой отец, ножки у них, к примеру, пахнут. Как гладкие теплые камешки... Нет, скорее, как горшочки... Или как сливочное масло, да, в точности, они пахнут, как свежее масло. А тельце у них пахнет...ну вроде галеты, размоченной в молоке. А голова, там, сверху, с затылка, где закручиваются волосы, ну вот тут святой отец, где у вас ничего уже не осталось, - и она постучала Террье, остолбеневшего от этого шквала дурацких подробностей и покорно склонившего голову, по лысине, вот здесь, точно, здесь, они пахнут лучше всего. Они пахнут карамелью, это такой чудный, такой сладкий запах, вы не представляете святой отец! Как их тут понюхаешь, так и полюбишь, все одно - свои они или чужие. Вот так и должны пахнуть малые дети, а больше никак. А если они так не пахнут, если они там, сверху, совсем не пахнут, ровно как холодный воздух, вроде вот этого ублюдка, тогда... Вы можете объяснить это как угодно, святой отец, но я, - и она решительно скрестила руки на груди и с таким отвращением поглядела на корзину у своих ног, словно там сидела жаба, - я, Жанна Бюсси, больше не возьму это к себе!

Патер Террье медленно поднял опущенную голову и несколько раз провел пальцем по лысине, словно хотел пригладить там волосы, потом как бы случайно поднес палец к носу и задумчиво обнюхал.

- Как карамель?.. - спросил он, пытаясь снова найти строгий тон. - Карамель! Что ты понимаешь в карамели? Ты хоть раз её ела?

- Не то чтобы... - сказала кормилица. - Но я была однажды в большой гостинице на улице Сент-Оноре и видела, как её готовят из жженого сахара и сливок. Это пахло так вкусно, что я век не забуду.

- Ну-ну. Будь по-твоему, - сказал Террье и убрал палец из-под носа. -Теперь помолчи, пожалуйста! Мне стоит чрезвычайного напряжения сил продолжать беседу с тобой на этом уровне. Я констатирую, что ты отказываешься по каким-то причинам впредь кормить грудью доверенного мне младенца Жан-Батиста Гренуя и в настоящий момент возвращаешь его временному опекуну - монастырю Сен-Мерри. Я нахожу это огорчительным, но, по-видимому, не могу ничего изменить. Ты уволена.

С этими словами он поднял корзину, ещё раз вдохнул исчезающее тепло, шерстяное дуновение молока и захлопнул ворота. Засим он отправился в свой кабинет.