парфюмерия: ароматы, рейтинги, бренды, новости, персоны, события...

«Коко Шанель»
Глава 13: До конца


Коко Шанель.

Лозанна, осень 1965 года. Габриель Шанель пишет твердой рукой, несмотря на свои восемьдесят два года. Вот несколько из самых важных строк, вышедших из-под её пера:

"Вот мое завещание. Я провозглашаю моим единственным наследником и всеобщим правопреемником фонд "COGA", Вадуц. Одиннадцатого октября тысяча девятьсот шестьдесят пятого года, Габриель Шанель". Что же это за таинственный фонд "COGA"? Он был учрежден в 1962 году по требованию Габриель её адвокатом Рене де Шамбреном и одним из швейцарских друзей последнего - доктором Гутштейном.




Этот фонд, странное название которого образовано просто путем сложения двух первых слогов слов "Коко" ("Coco")и "Габриель" ("Gabrielle"), являлся обществом-холдингом, финансировавшимся самой Габриель. Он имел целью удовлетворение многочисленных волеизъявлений Шанель, которые у неё ясно определились за годы жизни: это - продолжение выплаты пособий большому числу лиц (наследникам Паласса, старым слугам, служащим, друзьям, находящимся в нужде), помощь молодым художникам, страдающим людям. Позже Габриель даст своим душеприказчикам более четкие разъяснения на сей предмет. Местопребыванием вышеупомянутого фонда стала столица княжества Лихтенштейн - город Вадуц, который Габриель избрала по причине налоговых льгот.

Отметим при этом, что общество, отчислявшее Габриель деньги с выручки от продажи духов, являлось швейцарским, и местопребывание находилось в Лозанне. Напомним также, что налоги с её жалованья директрисы Дома Шанель регулярно выплачивали братья Вертхаймер.

Очевидно, что Габриель терпеть не могла жертвовать что бы то ни было в государственную казну, но зато во множестве других случаев демонстрировала редкостную широту души - вот только не выносила, чтобы у неё клянчили. Так, например, она - в обстановке строжайшей секретности - нанесла визит в Обазин и пожертвовала крупную сумму денег сиротскому приюту, под крышей которого росла в отроческие годы, и это притом, что с этим заведением у неё были связаны не одни только счастливые воспоминания. Назовём ещё один щедрый жест среди сотен прочих: когда Жак Шазо залюбовался её большим восьмигранным кольцом с сапфирами, оправленными в платину, она сказала:

- Вам нравится? Держите, оно ваше.

И тактично добавила, чтобы не смущать собеседника:

- Я как раз собиралась подарить его вам ко Дню Рождения.

Напротив, её разочаровывало поведение Луизы де Вильморен. Когда они отправлялись вместе в какой-нибудь ресторан, Коко было не в редкость слышать от Луизы в момент выставления счета:

- Одолжи деньжат... Я бумажник забыла.

- Да у тебя там и так ничего нет! - с иронией отвечала Коко.

Когда же Луиза приходила навестить свою подругу на рю Камбон, то после, когда они выходили вместе, она непременно старалась пройти через бутик. Там, разглядывая выставленные вещи, как-то: пояса, украшения, флаконы духов, - она активно выбирала приглянувшиеся, сопровождая свой набег радостными восклицаниями: "О, какой очаровательный платочек! А эта сумочка... Какое чудо, боже мой!" Единственное, куда она забывала заглянуть, так это в кассу, предпочитая выражать свою благодарность горячими объятиями: "До скорой встречи, моя душечка!" или "Милости прошу ко мне в Веррьер!"

Когда Луиза наконец усаживалась в такси, разнесчастный персонал дома на рю Камбон оставался с чувством жуткой неловкости, а настроение у Мадемуазель бывало испорчено на весь остаток дня.

Все последние годы своей жизни она не снижала активности. Вопрос о "заслуженном отдыхе", "уступке дороги молодым" и прочей ерунде даже не ставился. "Меня ничто так не утомляет, как отдых", - заявляла она не раз. В 1954 году её друзьям бросилось в глаза, что она физически и морально помолодела на десять лет. Она будет держаться до конца. В дни, предшествующие показу коллекции, она была способна держаться на ногах девять-десять часов подряд, тогда как сменявшие друг друга манекенщицы едва не падали в обморок от изнурения. Во время этих сеансов она не имела во рту маковой росинки (где взять время на обед!), только делала несколько глотков воды: у неё не было ни секунды паузы!..

- Вы что это на меня так смотрите?! - возмущалась она по адресу тех, кто изумлялся, видя, как стойко она держится.

...К трем или четырем часам утра её сопровождали обратно в "Ритц", где она, наконец, снимала канотье, которое было на ней весь день... а назавтра она, совершенно свежая, готова была возобновить свои изнурительные сеансы. За несколько дней ей нужно было пересмотреть примерно восемь десятков моделей...

Значило ли это, что у неё было превосходное здоровье? Отнюдь нет... На склоне лет, чтобы заснуть, ей требовался укол морфинического средства - седола, который ей вводила горничная Селин. Появился сомнамбулизм, и бедную Коко приходилось привязывать ремнями к её медной кровати. В 1970 году у неё случился паралич руки, продолжавшийся два месяца. Этот случай дал ей понять, что не стоит таскаться в Нью-Йорк на премьеру музыкальной комедии "Коко", повествующей о её жизни; в главной роли была занята Кэтрин Хэпберн. Ей не следовало забывать, что ей шел восемьдесят седьмой год...

Конечно, она по-прежнему считала необходимым заботиться о своей внешности. Последние три года жизни она приглашала к себе в "Ритц" каждый день к 9.00 (случись ему прийти минутой позже, он выставлялся вон) Жака Клеманта делать ей макияж. (Жак Клемант - мастер макияжа сначала в области моды, затем кино. Среди его клиенток - Элизабет Тэйлор Софи Лорен, Катрин Денёв). Мастер работал до 9:45, после чего он направлялся к следующей клиентке - герцогине Виндзорской. Поначалу Клемант, тогда ещё совсем молодой, робел от перспективы делать макияж гранд-даме с улицы Камбон. Тем более что во время первого сеанса она ни словом не обмолвилась, что хочет от него, - она просто наблюдала за ним. Экзамен выдержан, он принят! Трудность заключалась не в том, чтобы заставить сиять её взгляд - чёрные глаза Коко блестели ярче антрацита, - а в том, чтобы приглушить его. Что делать, такова вечная проблема слишком жгучих брюнеток! Доверие, установившееся между Жаком и Коко, словно открыло клапаны, выпустившие потоки слов - начались бесконечные монологи, благодаря которым Клемант все узнал о Коко... Поначалу он дважды или трижды пытался предлагать ей свои советы, но вскоре понял, что их у него не спрашивали. Но молодому двадцатилетнему мастеру грех было жаловаться - за годы общения с одной из самых замечательных женщин своего века он накопил богатейший опыт работы по специальности.

Однако же, несмотря на преклонные годы, она по-прежнему оставалась острой на язык:

- Сколько лет вы дадите графине де Б*****? - спросила она Шазо.
- Думаю, она на пятом десятке!
- Разве? Я так не думаю... А впрочем... Да, на пятом десятке... До Рождества Христова...

Её глаза светились от удовольствия, как у мальчугана, совершившего ловкую проделку. Любо-дорого было послушать её суждения о некоторых новых течениях, в частности, о мини-юбках, которые она изрекала надтреснутым голосом крестьянки:

- Ныне молодые женщины одеваются не то как клоуны, не то как совсем маленькие девочки... Они не правы. Мужчины не любят маленьких десятилетних девочек, а если и полюбят, то потом задушат...

При всем при том одиночество оставалось для неё большой проблемой. Кто любит её? Кто думает о ней после смерти её друга-поэта? Большинства её друзей нет в живых. Она была обречена разделить страшную судьбу чересчур богатых людей, которые не могут поверить в то, что они безразличны тем, кто их окружает... в том числе собственной семье... Однажды в студии секретарша сказала ей:

- Мадам, ваш племянник спрашивает, может ли он повидать вас... Он будет очень счастлив...
- Извините, это не нужно. Скажите ему, что он может пройти в кассу, как обычно.

Однажды, впав в меланхолию, она заговорила со своей внучатой племянницей Тини Лябруни и, обратив к ней взор маленького грустного фавна, поведала ей о сокровенном:

- По существу, права ты, Тини. У тебя муж, дети, а я одинока. У меня жизнь не удалась.

К счастью, она по-прежнему была окружена людьми, которые помогали ей и восхищались ею. С 1954 года она дала ответственные поручения по ведению своего Дома моделей Лилу Маркан - сестре актера Кристиана Маркана и супруге журналиста газеты "Экспресс" Филиппа Прумбаха. Вплоть до 1971 года Лилу играла столь важную роль в её повседневном существовании, что рисковала этим поставить под удар гармонию своих отношений с супругом. Со своей стороны, психоаналитик и писатель Клод Дале одарил Габриель в последние десять лет её жизни своей неусыпной дружбой.

Тем не менее каждый вечер, едва спускались сумерки, Коко охватывал приступ тоски - груз одиночества становился для неё совершенно невыносимым. Тогда она стала затягивать рабочий день допоздна - к большому огорчению персонала Дома Шанель. Мысль об обеде в одиночестве приводила её в ужас.

- А ваши друзья?
- А что друзья! У женщин нет друзей. Их либо любят, либо нет.

Все же она продолжала по вечерам наносить визиты - то к Лазаревым, то к Эрве Миллю, на рю де Варенн. Как-то она отправилась в сопровождении Эрве Милля в "Гранд-опера"; с ними в компании был также критик Матье Гале, который пометил в своем дневнике: "Удивительным шармом обладает эта престарелая дама, ещё почти желанная под своими румянами. Взгляд у неё остаётся живым, улыбка ироничной и требовательной, а походка величавой".

Тем не менее она предпочитала принимать гостей сама; Лилу Маркан брала на себя хлопоты об обедах. Но, страшась остаться одной после ухода гостей, она старалась затянуть общение до неурочного часа, а прощаясь, продолжала разговоры на лестничной площадке... и до самых дверей "Ритца".

Этот страх привел к тому, что она прониклась пристрастием к своему камердинеру Франсуа Миронне и часто просила его снять белые перчатки и посидеть с нею за одним столом. Одни говорили, что её покорило отдаленное сходство Миронне с Вендором, другие думали, что с Реверди. Посчитав, что для такого мужчины, как он, унизительны обязанности камердинера, она поручила ему заботу о своих украшениях. Можно только догадываться, какой ужас охватил её, когда Миронне, не осмелившись известить о своих намерениях заранее, отлучился на несколько дней, чтобы отпраздновать собственную свадьбу. Она чувствовала себя как никогда покинутой.

С коммерческой точки зрения Дом Шанель процветал. С 1954 года была создана дюжина дополнительных ателье; на предприятии трудились триста пятьдесят человек. Но Габриель видела, как сокращается число её друзей: она утомляла их бесконечными монологами, воспоминаниями о прошлом и любимыми темами. Теперь, помимо Лилу Маркан и Клода Деле, рядом с нею остались только Серж Лифарь, Жак Шазо, который навещал её ежедневно, и Андре Дюбуа.

Смерть настигла её 11 января 1971 года в мансарде "Ритца" в воскресенье. Она ненавидела этот день недели, свободный от работы, которая была единственным смыслом её жизни. В этот день её часто можно было видеть одиноко сидяшей на железном стуле в садах Пале-Рояль под окнами, за которыми она, казалось, ещё надеялась увидеть силуэты своих друзей - Колетт и Кокто, которые съехали отсюда уже много лет назад.

...В этот январский вечер, вернувшись с прогулки со скачек в Лошане, она почувствовала себя плохо. Она догадалась, что конец близок. Коко легла на свою медную кровать; руки её дрожали, ампула с лекарством ни за что не хотела разбиваться, и сделать укол не удалось. "Вот так умирают", - пробормотала она. Страшные в своей ясности слова. Так говорили римляне в великую эпоху...

Согласно желанию покойной, её похоронили на кладбище в Лозанне. В могиле она покоится одна. Но... Разве она не была вот так же одинока начиная с того мартовского дня 1895 года, когда отец оставил её за холодными серыми стенами Обазина?..