парфюмерия: ароматы, рейтинги, бренды, новости, персоны, события...

«Коко Шанель»
Глава 9: Начало конца


Коко Шанель.

Она больше не могла даже плакать. Что ей теперь оставалось? Многие годы спустя она скажет о том Раймону Массаро, потомственному мастеру-обувщику, одному из тех профессионалов ремесла, к которым она относилась с любовью, уважением и почтением, потому что в этой среде не могли прижиться хитрость, туфта, мошенничество и небрежение. Узнав, что Массаро недавно потерял отца, она пригласила его к себе. Сказав ему слова утешения и пожелав ему в жизни "много любви", она дала ему последний совет: "Не забывайте, Раймон, что если даже вы окажетесь на самом дне горя, если у вас не останется вообще ничего, ни одной живой души вокруг - у вас всегда есть дверь, в которую вы можете постучаться... Это - работа!"




И, конечно же, сразу после погребения Поля Ириба в Барбизоне она погрузилась с головой в работу. В октябре ей нужно было подготовить коллекцию из 70-80 моделей весеннего сезона, показ которой, как и обычно, намечался на январь. И, как она любила говорить, с этим всегда запаздываешь... Представим-ка себе Габриель посреди её студии на пятом этаже дома номер 31 по рю Камбон - эта огромная комната была по-истине творческой лабораторией, со стенами, обитыми мольтоном, приглушавшим малейший звук. Тут и там протянулись полки, набитые рулонами ткани; на стульях расположились длинные цилиндры белого атласа, развернутые рулоны джерсовой материи, многие и многие метры тюля, муслина, фая... У одной из стен - большое трехстворчатое зеркало, а чуть подальше - кресло, в которое Мадемуазель редко когда усаживалась, проводя на ногах обыкновенно восемь-девять часов кряду...

В эту пору никому другому не удалось, как Колетт, запечатлеть столь же метко портрет Коко, ухватившейся за работу... и за манекенщицу, непосредственно на которой она выстраивала задуманное платье, поскольку она, как известно, никогда не рисовала предварительных эскизов: "Мадемуазель принялась за ваяние ангела шести футов роста (более 180 сантиметров). У этого ангела были белокурые с золотом волосы, а сам он был хоть и безличностным, зато красивым, как серафим. Незавершенный ангел порою вздрагивал под действием двух сильных творческих рук, которые нещадно тискали его. Шанель работает десятью пальцами, ногтями, ребром ладони и самой ладонью, булавками, и ножницами, и самою тканью. Порою она падает на колени перед своим творением - не в знак почтения, но для того, чтобы попробовать немного растянуть тюль... Более всего ценится ею страстная готовность тела покоряться всему, что ей только потребуется! Поясница Шанель напряжена, ноги согнуты - она похожа на коленопреклоненную прачку, которая колотит белье, на тех ревностных домашних хозяек, которые привыкли по двадцать раз на дню вставать на колени, как монашки..."

Вокруг Мадемуазель, все во внимании и почтении - первая швея ателье, один-два портных в белых блузах, заведующая складом, которая подносит ткани, и помощница, готовая в любую минуту поднести подносы с украшениями, среди них Мадемуазель выберет нужные.

На шее у Габриель - длинная лента, к которой прицеплены ножницы. Работая, она не устает говорить своим нарочито сдержанным голосом. По словам Колетт, она говорит, объясняет и поправляет "с неким обостренным терпением". "Я различаю, - заявляет Колетт, - повторяющиеся слова", которые она напевала, точно ведущие музыкальные мотивы: "Я боюсь этих маленьких складок... на ткани, которая держится только на самой себе... Прижмите здесь, отпустите там... Нет, не обуживайте... Я два раза не повторяю..."

Нетрудно догадаться, что в такие минуты её лучше было не беспокоить. Если же какой-нибудь любопытный посетитель пытался это сделать, она мигом спускалась к выходу, бросала вошедшему: "Не поднимайтесь так быстро, не стоит труда, ведь вам все равно придётся спускаться", - и авторитарным жестом указывала на выход.

Парадокс Шанель? Кутюрье, которая не умеет шить... Точнее говоря, если она чему и научилась - хотя бы все в том же Мулене, - то все давным-давно позабыла. Но с тех пор как она - в Довиле, в Париже - посвятила себя сотворению моды, так ли уж нужно ей было шить самой? Кстати, на это поприще её толкнуло стремление к независимости: она терпеть не могла шляп и нарядов, которые носили её современницы. "Я была инструментом Судьбы для проведения необходимой чистки", - скажет она впоследствии. Её рабочим инструментом были в первую очередь ножницы, которые отсекают все ненужное, и иголки, которые шьют и пришивают все эти ненавистные излишества, "шиши" (chichis), как она их называет. Своё отношение к ним она выражает меткой формулой: "Есть ли шиши в белой полосе, остающейся после аэроплана? Нет, и в них нет нужды! Я сочиняю свои коллекции, думая об аэропланах".




Заметим мимоходом, что доктрина и практика Шанель в глубинной основе своей - классические. Мольер, Буало и Лабрюйер, говоря о стиле, не имели другого идеала, кроме простоты и строгости, других врагов, кроме сложности и претенциозности. Габриель, получившая более чем скромное образование, инстинктивно потянулась к основным принципам эстетики Великого века - в этом её разительное отличие от всех других подруг по ремеслу.

К несчастью, в ту самую эпоху, когда Габриель пыталась найти спасение от свалившегося на неё горя в работе, грянули политические и социальные события 1936 года, нарушившие её планы. Разумеется, она, как и большинство её соотечественников, тяжело переживала реоккупацию немецкими войсками левого берега Рейна в марте 1936 года. Президент французского совета Альбер Сарро яростно изобличал это наглое нарушение рейхсканцлером Гитлером Версальского договора, торжественно заявляя: "Но на деле эта угроза не возымела никакого воздействия". Это было первым из долгой череды отступлений, которые, подогревая пыл вождя нацистов, три года спустя привели ко Второй мировой войне.

Со своей стороны, Габриель очень скоро столкнулась с трудностями, которые имели до неё куда более прямое касательство. В мае 1936 года на выборах одержал победу Народный фронт. В Палату депутатов были избраны 146 социалистов и 72 коммуниста. В июне Леон Блюм формирует новое правительство. Но эта победа не только не охладила умы, а, наоборот, разгорячила их. Предоставление оплачиваемых отпусков, 40-часовая рабочая неделя, коллективные договоры и все прочие меры - которые, кстати, уже существовали в других европейских странах - парадоксальным образом привели к возникновению тысяч забастовок во всех секторах экономической деятельности, к незаконному захвату заводов, к тотальной дезорганизации жизни страны...

Волна конфликтов, приобретя характер цунами, не замедлила докатиться и до рю Камбон. В одно прекрасное утро табличка с надписью "Закрыто" появилась и на дверях дома номер 31. Июньским днём у этого дома появился забастовочный пикет, угрожающе преграждавший путь всякому желающему войти - не только тем, кто намеревался приступить к работе, но и самой Габриель... хотя это был её дом, который она сама основала благодаря настойчивой работе. Она не понимала этого. Это не укладывалось у неё в голове. Можно представить себе её состояние, её смятение, её гнев в адрес этих девчонок, которым она обеспечила кусок хлеба. Оплачиваемые отпуска, про которые они прожужжали ей все уши, она ввела давным-давно. Больше даже, тех работниц, которые этого требовали, она посылала ежегодно на 15 дней в Мимизан, где специально арендовала несколько домов в сосновом лесу... Там им предоставлялся кров и стол и выплачивались деньги, как за работу. Что вы ещё хотите, неблагодарные? (Кстати сказать, эту в буквальном смысле слова "деревню для каникул" Габриель вскоре вынуждена будет прикрыть по категорическому настоянию местного мэра - здешние жительницы жаловались, что швеи Коко соблазняют их мужей...)

Споры между Габриель и её работницами, разгоревшиеся в июне 1936 года, окажутся очень и очень напряженными. Измученная Коко решила поставить все на карту и предложила следующее: она передает свою фирму в собственность работницам, оставаясь только управляющей на жалованье. В конце концов, разве главный её интерес не заключался в том, чтобы управлять и творить? Но "делегатки от ателье" отклонили предложение. В конце концов все утряслось и вернулось на круги своя: все остались при своем, и работа возобновилась.




Но, помимо забастовок, у Шанель появились и другие заботы: конкуренция в мире высокой моды - штука беспощадная, и превосходство Шанель уже не было безусловным. Целый ряд имен вокруг обрели почти такую же славу, как и её собственная. Прежде всего следует назвать Менбоше - этот американский певец, обосновавшийся в Париже, сначала стал главным редактором французского издания журнала "Вог", а затем, в 1929 году, открыл Дом моды. Его предприятие немедленно возымело успех, и среди его клиентуры по ту сторону Атлантики было немало важных особ, как, например, мадам Уоллис Симпсон, будущая герцогиня Виндзорская, для которой он создаст свадебное платье. Он прославился также и тем, что создал в 1934 году первое вечернее платье на корсетных косточках, без бретелек. В течение десятилетий Менбоше станет для богатых американцев воплощением элегантности и изысканности, что не могло не задевать сферы интересов Шанель.

Назовем также Жермен Кребс, будущую мадам Грес, которая сначала работала для дома Аликс и чей талант быстро снискал славу в театральных и кинематографических кругах. Именно она в 1935 году создала костюмы к фильму Жана Жироду "Троянской войны не будет". Не забудем гения моды - Мадлен Вионне, специалистку по "косым линиям", применявшую в работе оригинальный метод: она брала (что особенно интриговало публику) палисандровую куклу высотой 80 сантиметров, первоначально предназначавшуюся для учащихся Академии художеств, и примеряла на ней ткани, прикидывая, как они будут ниспадать, - и так со всех сторон, поворачивая куклу на цоколе. Успех Мадлен был значителен.

Но главной конкуренткой Шанель была итальянка по имени Элиза Скьяпарелли. По своему социальному происхождению она была полной противоположностью Коко: родилась в 1890 году в Риме, в семье итальянских аристократов, воспитывалась во дворце Корсини. Вышла замуж за графа де Керлора, стала блистать в светском обществе Парижа, Лондона, Нью-Йорка. Разведясь, обосновалась в Париже, где бывала в гостях у Пикабиа, Тристана Тцара и дадаистов. Для заработка рисовала эскизы и изготовляла свитера и юбки в небольшом ателье на рю де ля Сен. Оттуда она перебралась на антресоли дома на улице Мира, где, взяв в попутчики успех, быстро создала наряды для улиц и вечерние туалеты. Наконец, в 1935 году она поселилась в доме номер 21 по Вандомской площади, совсем близко от Габриель, откровенно собираясь вытеснить её с рынка моды. "Шанель пришёл конец!" - объявила она, что, вне всякого сомнения, было несколько преждевременно. Но факт тот, что ей удалось отбить у неё часть клиентуры... Обладая бьющей через край творческой энергией, она черпала вдохновение в значительной мере в эстетике сюрреалистов, используя таланты друзей Коко - таких, как Берар, Кокто и Дали, что вряд ли могло той нравиться. Кстати, Скьяпарелли, к вящей пользе своих творений, смело обратилась к использованию новых материалов вроде родофана (разновидность прозрачной пластмассы) и сочиняла удивительные конфигурации: пуговицы в форме раков, пуделей и лебедей, карманы в виде человеческих губ или омаров, ползущих по юбке, карманы, которые вытягиваются, как ящички буфета, шляпы в виде ботинок... Все эти экстравагантности были, безусловно, забавны и даже соблазняли часть публики, но отдавали, мягко говоря, дурным вкусом. Таково черное платье с двумя нашитыми на груди руками из тафты, вызвавшее сарказм Коко.




Кроме того, с 1934 года Скьяпарелли занялась производством духов с кратким названием "Скьяп", а с 1938 года - духов, именуемых "Шокинг". А так как конкурентка привлекала в точности тот же тип женщин, что и Шанель, между ними разгорелась самая настоящая война. Она была тем более беспощадной, что пресса, пишущая о моде, систематически подливала масла в огонь, а женское общество со страстью следило за перипетиями борьбы.

Отныне Коко категорически отказывалась даже произносить имя соперницы, называя её "итальянкой, которая шьет платья" или просто "итальянкой", как будто умолчание могло предотвратить опасность, которую Скьяпарелли представляла для неё.

Моральное равновесие Габриель, оказавшейся в почти безнадежном отчаянии после внезапной смерти Ириба, было спасено короткой идиллией с Лукино Висконти. Этот уроженец Милана, прямой потомок знаменитого рода гибеллинов, в свои тридцать лет был одним из самых соблазнительных персонажей. Приехав в Париж, он встретился с Шанель, которая произвела на него сильнейшее впечатление - по его собственным словам, он был очарован редкостным сочетанием в ней "женской красоты, мужского ума и фантастической энергии". Приключение было недолгим - тайные мужские предпочтения Висконти были сходны с теми, что и у Кокто, - но оно переросло в глубокую дружбу, которая продлится до самой смерти Габриель. В те два или три года, что последовали за их первой встречей, они совершили множество поездок в Италию - в Милан, где Лукино представил Габриель своему отцу, который тоже был очарован ею; в Венецию, в Рим, на Капри... Добавим, что началом своей кинематографической карьеры Висконти обязан Шанель - ведь именно она, уверенная в его таланте, без колебаний рекомендовала его Жану Ренуару, который, по её настоятельным просьбам, выбрал его в 1936 году ассистентом для съемок картины "На дне" по пьесе Горького, а в 1937 году - фильма "Дачная прогулка" по повести Мопассана. Дальнейший путь Висконти хорошо известен... Ну как не восхищаться художественным чутьём Габриель в сфере, такой далекой от неё! Именно этого чутья потребует от неё Жан Ренуар, когда закажет ей костюмы для фильма "Правила игры". Он станет снимать весной 1939 года. Этот фильм, в котором следует отметить также элегантные наряды Норы Грегор, сделается классикой кинематографа.

Вклад в зрелищные искусства, сделанный Коко в этот период, вышеперечисленным не ограничивается. В 1937 году, по предложению Кокто, она выдумает любопытные повязки, которыми будет опоясывать тело Жана Маре. В этом же году она создаёт костюмы для "Рыцарей Круглого стола". Но и это не все: два года спустя, в 1939 году, она выступает в качестве костюмера в балете "Вакханалия", сценарий и оформление которого принадлежали Сальвадору Дали. Этот спектакль был представлен труппой "Русский балет Монте-Карло".

Желая повсюду заявить о своем присутствии и не сдавать позиций конкурентам, Габриель почувствовала настоятельную необходимость участия во Всемирной выставке 1937 года - там, где был возведен новый дворец Трокадеро и где на берегу Сены, лицом к лицу, встали гигантские павильоны Германии и Советского Союза - свастика против серпа и молота. Открытие состоялось 24 мая. Французские и зарубежные посетители хлынули толпами - как если бы Европа неясно предчувствовала, что это, может быть, её последний праздник. Разумеется, были предусмотрены и показы высокой моды. Они состоялись в павильоне Элегантности и специально приспособленном для дефиле манекенщиц Клубе птиц с террасой. Модели, созданные на рю Камбон, также заслужили аплодисменты. Кристиан Берар запечатлел для нас эти драгоценные мгновения, сделав серию набросков Коко, одетой в тюлевые платья. Вот ещё один способ бросить вызов обстоятельствам и конкурентам!




Наряду со звездами вокала и сцены Шанель принадлежала к тем персонажем, которых больше всего фотографировали в ту эпоху. Во-первых, для того, чтобы публиковать свои творения в изданиях, посвященных моде... А также по той причине, что видела в собственных портретах один из важных элементов достижения успеха у публики. Так, скандинавский фотомастер Хайнинген-Хёне, один из лучших фотографов моды, снимавший её модели для журнала "Вог", является также автором её портретов, из которых самым замечательным единодушно признается фото 1935 года, запечатлевшее её в белом кружевном воротничке, аналогичном тем, что украшали дам в эпоху Ренессанса. Здесь её лицо особенно прекрасно. Линии чётко прочерчены. Под властной дугой длинных черных бровей блестят глубокие чёрные глаза, будто пронзающие все, на что устремляется их взгляд. Великолепен также портрет работы Хорста - в обрамлении спинки старинного кресла, которое и сейчас стоит в прихожей её квартиры на рю Камбон. Удивительные портреты Шанель выполнил также официальный фотограф Букингемского дворца сэр Сесил Битон. Да, Коко, королева от кутюр, могла похвастаться целой свитой приближенных художников - что там европейские коронованные особы с их свитами придворных живописцев!

Наряду с этими портретами, погрудными и в полный рост, назовем более непринужденные снимки других авторов - как, например, Липницкий и особенно Роже Шалль. Вот Коко за ужином в Монте-Карло, между Сальвадором Дали и Жоржем Ориком, рассказывает последнему какую-то забавную историю; вот она, переодетая деревом, на Лесном балу; а здесь Шанель, как всегда, улыбаясь, обедает с Мари Лаурой де Ноай и Стравинским, или же - не наигралась в детстве! - забралась высоко на старую оливу, растущую во внутреннем дворике виллы "Ла Пауза"...

Между тем Габриель прекрасно знала, что окружать себя выдающимися мастерами фотографии и участвовать в светских мероприятиях совершенно недостаточно, чтобы одержать верх над соперниками. Для этого необходимо прежде всего совершенствовать качество творений. Создавая повседневные наряды, Габриель ориентировалась на простоту и строгость, которые до сих пор гарантировали ей успех. Именно в этом стиле ею были задуманы маленькие дневные платья, твидовые и джерсовые дамские костюмы, в которых элегантность так удачно сочеталась с практичностью. Ткани для них выделывались на трикотажной фабрике в Аньере, основанной при помощи высокоталантливого русского инженера по имени Илья Зданович, который создал для неё проекты вязальных машин.

Но сильнее всего неистощимая творческая плодовитость Шанель проявила себя в создании вечерних нарядов, сохранявших чистоту форм и совершенство деталей. "Будьте гусеницей днём и бабочкой вечером, - советовала она в одной из своих статей. - Никому так не комфортно, как гусенице, но ни одно существо не создано для любви так, как бабочка. Нужны платья, в которых "ползают", как и платья, в которых "летают". Если перелистать журналы, в которых опубликованы её вечерние модели 1936-1939 годов, взору предстанет целый фейерверк находок. Но вот что самое парадоксальное - Коко, стяжавшая себе славу тем, что высмеивала моды бель-эпок, теперь решила возродить интерес к ним, введя во вкус дня - но так, как это могла сделать только она, с легкой иронией и яркой остротой ума.

Ныне, когда Париж веселился ночи напролет на балах-маскарадах, возродились к жизни прекрасные платья с обнаженными плечами, кринолины с узкой талией, платье с турнюрами, вуали, наброшенные на руки... Преобладающими цветами были чёрный и зелёный... Помимо этого, она создаёт для вечерних торжеств длинные прозрачные, воздушные платья из тюля, муслина, кружев, крепа. Другие наряды - из тафты, фая, шёлка, расшитого золотом и серебром, и вообще любых тканей, комбинации которых давали возможность блеснуть виртуозной игрой. При этом мастерица не пренебрегала блестками, но не впадала и в экстравагантность, как Скьяпарелли. Разумеется, к своим нарядам она предлагала и головные уборы, украшенные лентами или петельками из фая, либо усыпанную блестками вуаль, просто наброшенную на волосы и украшенную камелией, розой, гарденией или цветочной диадемой... И ко всему этому - фантазийная бижутерия, серьги-кольца, броши, колье и браслеты, призванные внести заключительные штрихи на представленные модели.

Весною и летом 1939 года - в последние предвоенные сезоны - много говорилось о новых творениях Шанель, в частности, о платьях типа "Гитана" и "Триколор", которые, впрочем, не имели никакого отношения к патриотизму, разве что некоторые оттенки отдаленно напоминали национальный флаг. Как бы там ни было, Габриель показала, что ей по силам отражать атаки конкурентов, алчущих лишить её первенства. Но каких усилий ей все это стоило!

Вскоре эти маленькие войны, державшие мир моды в напряжении, покажутся ерундой по сравнению с суровыми событиями, угрожавшими Европе. Много было таких, кто предпочел бы ослепнуть перед лицом надвигавшейся реальности.




В сентябре 1938 года, памятном по мюнхенскому сговору, до войны пока не дошло. Но в следующем году вторжение немецких войск в Польшу побудило союзников объявить Германии войну 3 сентября. Однако мобилизация во французскую армию шла со скрипом: на Францию не было совершено нападение, как в 1914 году, и ей не было необходимости ввязываться. Таким образом, в отличие от Первой мировой, две важнейшие мотивации на сей раз отсутствовали. Кому охота была идти воевать только... ради того, чтобы урезонить зарвавшегося диктатора! А главное, стояла такая хорошая погода! Слишком хорошая, чтобы покидать пляжи и облачаться в форму хаки.

В первых числах сентября Габриель решила закрыть свои швейные ателье, оставив открытыми только бутик с парфюмерией и аксессуарами. Решение было принято ею внезапно. Она увольняла две с половиной тысячи работниц. Говорили, будто она делает это по злопамятству, из чувства мести за то, что три года назад они объявили забастовку. Такое маловероятно. "Это было время не для платьев, - объяснит она впоследствии. - У меня сложилось впечатление, что эпоха уходит и что никогда больше не будут шить платьев". Могут возразить: но ведь в 1914 году она повела себя совсем по-другому! Так-то так, но в ту эпоху она была молода и полна надежд. Она начинала создавать своё предприятие и была отнюдь не той женщиной, чей порыв легко было пресечь. А главное, у неё был Бой, которому она всецело доверяла. Когда в августе четырнадцатого она собиралась прикрыть свой бутик в Довиле, Бой решительно посоветовал ей не делать этого. Теперь все по-другому - ей пятьдесят шесть лет, и даже при том, что её Дом моделей был у неё в полной собственности, её будущее лежало позади, и рядом с нею не было никого, кто воодушевил бы её продолжать работу. К тому же у неё полно конкуренток, которые наступают ей на пятки, не давая покоя. Та же Мадлен Вионне, которая называет её не иначе как "эта модистка"... Итальянка, которая не устает подтрунивать над нею... Да ещё эта необходимость всюду бывать, везде появляться, когда в сто раз приятнее было бы спокойно посидеть дома одной или в компании нескольких избранных друзей!

Вот почему Габриель, как её ни осуждали за принятое решение, какое бы ни оказывалось на неё давление - особенно со стороны Профсоюзной палаты высокой моды, - решила не отступать. Работницы? Конкурентки будут только счастливы взять их к себе на службу, они ведь опытные специалистки. Клиентура? Тем паче: пусть отправляются к конкуренткам, они только того и ждут. Её обвиняют в дезертирстве? Смешно, ей-богу! Ей что, одевать французскую армию? Или на неё возложат задачу обеспечивать защиту от немецких самолётов или танков? Или от неё хотят, чтобы она шила одежду для светских дам, которые изъявят желание примерить одежду сестер милосердия? Если память не изменяет, этим занимался Пуаро в 1914 году, и он же скроил оригинальную униформу по эскизам Кокто. Что ж - если другие Дома моды пожелают оставаться открытыми, дай им бог успехов и роста продаж!

...Когда Габриель, перелистывая газеты, находила в рубрике "Моды" последние "писки", то не могла удержаться от смеха. Вот, к примеру, наряд под названием "Ложная тревога" - горностаевое манто-труакар, "надеваемое поверх обеденного платья из марокканского крепа, подчеркнутого синим симили". Или туалет "Наступление", включавший блузку из набивного шёлка в сочетании с драповой юбкой того же тона, короткой жакеткой из набивного шёлка обратной стороной снаружи и сумкой для противогаза из того же материала. (Эти противогазы начали выдавать населению крупных городов начиная с зимы 1938-1939 годов. По иронии судьбы большую часть их Франция заказала в Чехословакии). Как она хорошо поступила, что закрыла свой Дом моделей и избавила себя от посмешища, на которое обрекли себя её соперницы, желавшие прославиться созданием таких фасонов: "Мы тоже воюем за Родину!"

- Они не заставят содрогнуться Адольфа Гитлера! - саркастически замечала она.