парфюмерия: ароматы, рейтинги, бренды, новости, персоны, события...

«Коко Шанель»
Глава 8: Время Поля Ириба


Коко Шанель.

Понедельник, 7 ноября 1932 года. По ступеням парадного подъезда особняка по улице Фобур-Сент-Оноре, 29, поднимаются десятки элегантно одетых людей, принадлежавших по большей части к высшему свету Парижа. Их внимание привлекла выставка бриллиантов, организованная Габриель в пользу благотворительных организаций, как, например, "Общество вскармливания материнской грудью". По этому случаю она удалила с первого этажа драгоценную мебель, оставив только зеркала, хрустальные люстры и ещё великолепный греческий торс, возвышавшийся на камине в салоне. В огромных витринах вознеслись колонны из чёрного мрамора, служившие пьедесталом для бюстов из полированного воска, с великолепным макияжем и прическами. На них были надеты бриллиантовые украшения, главным образом в оправе из платины. Непрямое освещение - кстати, только что вошедшее в моду - заставляло их сиять мириадами цветных огней, отражавшихся в многочисленных зеркалах. Здесь были броши, искрившиеся на муаре корсажей, диадемы, окружавшие шевелюру, и множество самых разнообразных драгоценностей в форме лунного серпа, звезд или листьев. В глазах зрителей они создавали феерический мир. Разумеется, ни одно из этих украшений не предназначалось для продажи; а если бы кому захотелось завладеть ими, то множество грозных стражей со внушительными револьверами быстро выбили бы у него эту мысль из головы. Помимо выручки от входных билетов в доход поступали также средства от продажи роскошных каталогов; фотографии для них выполнил друг Коко, тогда ещё безвестный двадцатилетний кинематографист Робер Брессон, будущий автор картины "Дневник сельского священника".




Эта выставка роскошных бриллиантов дала немало поводов для удивления. Не сама ли Габриель всего несколько лет назад объявила войну настоящим драгоценностям, а женщин, которые носили их, обвиняла в стремлении выставить напоказ своё богатство - точнее, богатство их мужей или покровителей. "Все равно что носить вокруг шеи банковский чек", - разила она наповал своими меткими фразами. С её точки зрения, бижутерия должна служить лишь для украшения, в качестве подарка милому человеку, а не для того, чтобы провоцировать зависть у других женщин... "Кстати, - уточняла она, - самые красивые украшения заставляют меня думать о морщинах, о дряблой коже богатых вдов, о костлявых пальцах, о смерти, о завещаниях..." Она была неистощима на сей счет!

Действуя согласно своим принципам, Габриель начиная с 1922-1923 годов взялась за изготовление искусственных драгоценностей, которые называла фантазийной бижутерией. К этой работе был привлечен её друг Этьен де Бомонт, который рисовал эскизы изделий и указывал, как их нужно изготовлять. Таким образом, человек, который некогда отказывался приглашать на свои балы "портниху", становился одним из её наемных работников, а именно "консультантом по разработке бижутерии Шанель", как звучал его титул. Он создавал для неё длинные колье из разноцветного стекла. Позже, с 1929 по 1937 год, для неё рисовал многочисленные эскизы итальянский герцог Фулько ди Вердура; вспоминая о родной Сицилии, он возродил традицию эмалевых браслетов. И, наконец, значительный вклад внес Франсуа Гюго, правнук писателя; уже будучи техническим директором фабрики джерсовой ткани в Аньере, он получал от Шанель ещё и заказы на создание эскизов брошей, клипсов и всякого рода фантазийных гарнитуров по указаниям Габриель. "Бижутерия, создаваемая ювелирами, наводит на меня тоску", - объясняла она. Она продолжала создавать бижутерию по своему вкусу и в 1950 - 1960-е годы, прибегая для их изготовления к услугам блестящих профессионалов, таких как, например, Грипуа или Гуссенс.

Недавно вышедшие книги о бижутерии Шанель позволяли судить об изобилии и разнообразии её творений, равно как и источников вдохновения - здесь и средневековое французское искусство, и итальянский Ренессанс, и византийское, и русское, и даже индусское искусство. Но явное предпочтение она отдавала украшенным разноцветными камнями крестам, особенно православным. Живой интерес, который Габриель всю жизнь проявляла к созданию бижутерии - особенно фантазийной, мода на которую пошла с её легкой руки, - объясняется просто: ей хотелось внести оживление в неукоснительную строгость своих нарядов, в очевидную суровость своих творений. Ей удалось достичь необходимого, с её точки зрения, равновесия между орнаментальным и функциональным.

Напрашивается вопрос, что побудило Габриель в 1932 году столь активно заняться высоким ювелирным искусством, к которому она доселе проявляла лишь ограниченный интерес. Проблема эта не так проста. Для начала констатируем: в области бижутерии, как и в области от кутюр, она давала ход только тому, что подходило ей самой. Каковы же были её вкусы? Она сама обладала несметным количеством украшений огромной ценности; одни из них она получила в подарок - например, из рук Дмитрия или герцога Вестминстерского; другие приобрела сама, благо располагала для этого средствами. Не страдая на сей счет никаким комплексом неудовлетворенности, она придавала лишь небольшое значение их рыночной стоимости. С другой стороны, какою бы она ни казалась на взгляд, в глубине души она была достаточно робкой и не осмеливалась надевать слишком дорогие украшения, которые могли вызвать только нездоровый интерес к её персоне и породить не всегда благоприятные чувства. Она предпочитала фантазийную бижутерию, которая не создавала подобного чувства неловкости; впоследствии она стала сочетать подлинные драгоценные камни с фальшивыми, а иногда надевала одни только аутентичные, но столь огромные, что ни одна живая душа не дерзнула бы поверить в их подлинность, да и сама хозяйка нередко заявляла, что они ненастоящие.




Что же стояло за словами Коко, когда она утверждала, что изделия ювелиров "наводят на неё тоску"? Ей претила монотонность их форм и тематики, они не отвечали в полной мере её представлениям о декоративности, которой она ожидала бы от украшений.

Если Габриель, несмотря на все, организовала эту выставку бриллиантов, то это потому, что её на это подвигнул один человек. И этот человек, вне всякого сомнения, разделял и её идеи, и её интересы. Это был молодой стилист Поль Ириб - он и будет автором эскизов этих украшений, и он же проявит большую изобретательность в создании украшений-"превращалок": так, например, колье одним движением руки легко превращалось в три браслета и брошь для ношения на шляпке. Ничего подобного раньше не было. Успех выставки был столь велик, что акции компании "Де Бирс" в первые же два дня после открытия взлетели на двадцать пунктов, а имя Шанель вновь всколыхнуло мировую прессу.

Сознавая резкую перемену своих взглядов, Габриель сочла необходимым подтвердить это в предисловии к своему каталогу. И она сделала это с большим остроумием, чтобы быть убедительной. Судите сами: "Довод, который вначале побудил меня выдумывать искусственные украшения, - писала она, - заключался в том, что я находила их лишенными снобизма, и это в эпоху, когда слишком легко доставалась роскошь.

Это соображение исчезло в период финансового кризиса, когда все способствовало воскрешению инстинктивного стремления к натуральности, которое возвратит забавной безделице её истинную цену".

Габриель очень быстро даст понять, что заставит уважать ту самую "забавную безделицу", на которую прежде, в силу обстоятельств, посматривала косо. И до конца своих дней она будет придумывать и изготовлять новые украшения, благо ресурсы воображения у неё были неисчерпаемы...

Но кто же такой Поль Ириб, который убедил Габриель прислушаться к предложениям бриллиантовых королей? Родился он, как и Габриель, в 1883 году; Ириб - псевдоним, сокращенный от баскской фамилии Ирибарнегарай; таковою была фамилия его отца, корреспондента газеты "Тан". Означенный журналист имел некоторые трения с правосудием: как убежденный коммунар, он участвовал в 1871 году в разрушении Вандомской колонны. На него был объявлен розыск, чтобы взыскать деньги на восстановление; он же предпочел скрыться на какое-то время на Мадагаскаре, пока шум не уляжется. Его сын Поль, тянувшийся к искусству, поступил на архитектурные курсы в Академии художеств; в семнадцать лет он публикует свои рисунки в знаменитом сатирическом еженедельнике "L'Assiette au bеиrrе" - "Тарелка с маслом". В этом же возрасте он становится самым молодым архитектором Всемирной выставки 1900 года. Этот даровитый юноша обладал не только развитым не по годам талантом, но и большими амбициями - в 1906 году, в возрасте двадцати трёх лет, он создаёт свою собственную иллюстрированную газету "Temoin" - "Свидетель", в которой в течение четырех лет комментировал актуальные события своими остроумными карикатурами - неизменно меткими, забавными и жестокими. Более того, он умело подбирал сотрудников - тонкое чутьё позволило ему распознать в одном новичке, который подписывался "Джим", талант, который заставит говорить о себе. Он не ошибся.




"Джим" был не кто иной, как Кокто, и вскоре между молодыми людьми завязались дружеские отношения. Дошло до того, что два друга основали ассоциацию, члены которой давали клятву... разрушать все смешные безделушки, бесчестящие гостиные, куда их приглашают... Сказать по правде, обещание бесполезное: в результате их в лучшем случае перестали бы куда-либо приглашать. Пришлось им от этой клятвы отказаться... "Вот почему, - говорит Поль Ириб, - у людей ещё осталось столько ужасных безделушек, которыми они так дорожат".

Среди других сотрудников "Свидетеля", отобранных его руководителем, были Хуан Грис, Марсель Дюшан и... Саша Гитри; Ириб показал, что умеет окружать себя достойными людьми.

Блестящие качества Ириба привлекли к нему внимание кутюрье Поля Пуаре, который поручил ему сделать рисунки по моделям его коллекции. В 1908 году увидел свет альбом созданных с помощью трафарета работ, называемый "Платья Поля Пуаре глазами Поля Ириба" - очаровательная книга, в которой художник воспроизвел с большей элегантностью и тонкостью предоставленные ему модели. Альбом предназначался для самых видных женщин великосветского Парижа и всех государынь европейских дворов. Авторские рисунки тушью, виртуозное владение пером, изящество виньеток были с восторгом приняты всеми - за исключением английской королевы, которой некоторые рисунки показались легкомысленными... Британский двор вернул книгу назад с просьбой к издателю впредь не посылать "трудов такого рода"... Как бы там ни было, с этого момента Аполлинер вправе был утверждать, не боясь услышать возражения, что "Ириб воцарился в карикатуре благодаря остроумию, а в моде - благодаря изяществу".

Помимо всего прочего, Поль Ириб создаёт логотип одежды от Пуаре - стилизованную розу, подписанную его именем. Но этого ему было мало - вкус к роскоши побуждает Ириба искать заработка где только возможно. Он сочиняет слоганы для аперитива Дюбонне - "Du Во... du bon, Dubonnet" (игра слов: "du bon" - значит [желаю] хорошенького) и для пятновыводителя от Рола - "Выведет пятна даже у леопарда!"; рисует эмблему Дома Ланвен и его замечательный флакон в виде чёрной сферы. В 1911 году он женится на актрисе Жанне Дири (для которой Шанель ила шляпы) и создаёт эскизы платьев, в которых она будет выходить на сцену в водевилях; не забыто им и ювелирное искусство - он делает проекты украшений для Линцелера. Словом, неутомимо работает во всех областях творчества, лишь бы платили! Среди его состоятельной клиентуры - Жак Дусе, Робер де Ротшильд, романист Клод Фаррер, которым он декорирует апартаменты. Логическим продолжением этой деятельности явилось открытие элегантного бутика с бело-золотым фронтоном на рю Фобур-Сент-Оноре. Он выдумывает хрустальную бижутерию для Дома Лалик, ткани-брошки для лионских шёлкоткацких мастерских, продвигает новые материалы вроде эбенового дерева из индонезийского Макасара, изучает возможности применения акульей кожи... Он экспонирует у себя в магазинчике барочную мебель в оригинальном стиле, а также немало предметов современного декоративного искусства - то, что уже называлось словом "дизайн". Во время войны, куда его не взяли из-за диабета, он вместе с Кокто создаёт иллюстрированную газету "Mot" ("Слово"), в которой смешивал с грязью германского врага, кронпринца и кайзера, не впадая притом в шовинизм, как большинство периодических изданий в ту пору.




Он ожидал, что его талант стилиста и изобретателя новых, не виданных дотоле форм и концепций - одним словом, его чувство современности - будет принят на ура по другую сторону Атлантики. В 1919 году он отправляется за океан и между делом разводится со своей супругой Жанной. В Нью-Йорке он открывает новый магазин на Пятой авеню, затем в Лос-Анджелесе; в том же году он женится на Мейбл Хоган - соблазнительной красотке и богатой наследнице, с которой обосновывается в Голливуде. Там он становится художественным консультантом у Сесиля Б. де Милля. Жемчужный наряд, который он создаёт для Глории Свенсон в картине "Мужчина и женщина", сделал ему имя - и он сотрудничает с постановщиком в дюжине картин. Среди них знаменитый фильм "Десять заповедей", декорации к которому исполнены им одним. Это была гигантская по масштабам задача, но наш герой не знал сомнений. В этом была его сила и слабость. Египетский мир Ириб создаёт на свой вкус, вполне в духе арт-деко, с обильным использованием лакировки и позолоты. Фильм станет мировым триумфом. Охваченный страстью к кинематографу, он добивается возможности самому поставить три кинокартины (это были комедии, как, например, "Обмен мужьями"), но особенного успеха они не имели. Больше даже, Ириб почувствовал себя неуютно в голливудских кругах. Несмотря на все, в 1926 году ему поручают создание всех декораций к картине "Царь царей". Все было скрупулезно подготовлено: такие вещи не терпят самодеятельности! Христос - точнее говоря, актер Гарри Уорнер, назначенный на эту роль, - согласно контракту, обязан нигде не показываться с сигаретой и не посещать ночных кабаре. Представьте-ка реакцию публики, если бы она увидела в газете фото Иисуса на танцевальной веранде с окурком в зубах! Нет, в Голливуде все просчитывается до мелочей... И что же, буквально накануне съемок сцены на Голгофе де Милль обнаружил, что Ириб не предусмотрел никаких приспособлений, чтобы Уорнер держался на кресте и чтобы у него кровоточили руки! Он был вне себя от ярости... Неужели придётся лихорадочно импровизировать во время съемок, в то время как комедийные актеры, массовка, машинисты и он сам, постановщик, будут терпеливо ждать, пока этот французишка что-нибудь придумает! Между де Миллем и Ирибом вспыхнул вселенский скандал, и "французишка" был незамедлительно выставлен вон - fired, как без особой деликатности говорят англичане. Сожалеть о нём никто не стал. Кстати сказать, все те, с кем ему довелось работать, были о нём не особенно высокого мнения. А великолепный костюмер Митчелл Лейзен в своё время и вовсе вынужден был устраниться от дел, так как его отношения с Ирибом подчас доходили до перебранок и даже стычек. Так и быть, возвращенный из опалы Лейзен согласился заменить Ириба.

Несколько недель спустя Поль Ириб явился на пирс Генеральной Трансатлантической компании в Нью-Йорке. Его пришла проводить Мейбл с их маленьким сыном Полем. С борта парохода "Париж", ведомого от причала мощными буксирами, Ириб бросил последний взгляд на небоскребы Манхэттена. Он решил, не питая надежд на возвращение, покинуть Америку, где познал и триумфы, и провалы. Но только наивный мог бы подумать, что такая амбициозная и энергичная персона, как Ириб, могла быть деморализована. Да, конечно, ситуация во Франции была не та, что до войны, когда он чувствовал себя в своей тарелке, но ему удаётся наладить сотрудничество с журналом "Вог". Его фантазия даёт жизнь очаровательному персонажу - юной прелестнице Аннабель, которую он осыпает ценными советами, как одеваться. Вернувшись во Францию, он поселяется в Ницце, где живет на широкую ногу - помимо блестящей открытой автомашины марки "Вуазен", у него яхта "Майская красавица", и, кроме того, он покупает ещё сельский дом в Сен-Тропе. Чтобы раздобыть на всё это средства, он предлагает свой талант к услугам "Пежо", "Ситроена", винодела Николя, ювелира Мобуссена, фабрикантов различных марок шампанского и крупных судоходных компаний... Его неутомимость обретает единодушное признание. С его помощью заказчик переходит от устаревшей рекламы к современной.




Вполне естественно, его снова приглашают выполнять декор - и не только частных особняков, но и крупных магазинов вроде "Форд-Франс". Он возвращается в Париж.

Около 1930 года завязываются его отношения с Габриель. Они, конечно, знали друг друга и прежде, имея общих друзей - все тот же Жан Кокто, а также Мися Серт. Ириб познакомился с нею, когда служил санитаром-добровольцем и в первые недели 1914 года с фронта на своем огромном "Мерседесе" перевозил раненых в парижские госпитали.

В 1931 году Ириб был элегантно одетым мужчиной довольно крупного сложения, с густой кудрявой шевелюрой, живым и умным взглядом, сиявшим из-за оправленных в золото очков. Блистательный, полный новых идей, с едким ироничным умом, читавшимся в его глазах. В семнадцатом столетии из такого амбициозного, эффектного кавалера вышел бы отличный образчик придворного аббата.

Как раз в эту пору Габриель было как никогда одиноко. Её связь с герцогом Вестминстерским закончилась, а Пьер Реверди был слишком поглощен своими проблемами и сомнениями, чтобы на его внимание можно было рассчитывать. Требовался новый любовник, чтобы заполнить пустоту, которую она переносила все с большим трудом. Тем временем и Ириб находил все меньше взаимопонимания с Мейбл - по-прежнему страстно любя мужа, она после долгих лет терпения более не могла выносить его неверность. Ну а Габриель, находившаяся в зените славы, была в глазах Ириба ещё очень красивой; к тому же она баснословно богата, что тоже не следует сбрасывать со счетов. Покорение её сердца будет задачей нетрудной. Он это чувствует. Ему ведомы её слабые места, он догадывается, какая боль одиночества кроется за её триумфами. Соблазнение женщин - одна из его специальностей. Множество раз он доказывал себе, что это удаётся ему так же быстро и непринужденно, как зарисовки человеческих лиц, наброски силуэтов и подписи к карикатурам. Сделать Коко своей любовницей? Отчего же... Он ничего на этом не теряет, а выиграть может все. А что до условностей, так их - в сторону. Ещё в начале своей карьеры, двадцати пяти лет, он был блестящим жиголо при некоей мадам L***. Когда Поль Пуаре спросил его, где его можно найти, тот ответил, что не имеет постоянного адреса, но каждое утро завтракает у означенной дамы, которая - случайно ли? - сказочно богата и гораздо старше его. Порою, если он замечал у какой-нибудь из своих подружек особенно драгоценное жемчужное ожерелье, то убеждал её под предлогом, что оно вышло из моды или выглядит вызывающе, мало-помалу заменить настоящие жемчужины бусинами из куда более дешевого оникса, а жемчужины продать. Если вы думаете, что он когда-нибудь возмещал стоимость проданных ради него жемчужин, то ошибаетесь. Но это все мелочь по сравнению с той ловкостью рук, с которой этот пройдоха нагло вытягивал состояние у обеих своих супружниц. Кстати, Мейбл, желая положить этому конец, под давлением семьи решила потребовать развода, прежде чем будет разорена окончательно.

Что могло привлечь внимание Габриель к Ирибу при всех интересных подробностях его биографии - это то, что он был вполне своим в мире искусства. Этого она не могла найти ни в Дмитрии, ни в герцоге Вестминстерском, ни даже в Реверди. Вот компетентный человек, с которым она может поговорить обо всем, что её интересует. Добавьте к этому, что ему было не занимать той не поддающейся объяснению субстанции, которая именуется шармом.




Коль скоро он был все ещё женат и предпочитал сохранить все в тайне от своей благоверной, Габриель проявила инициативу и приобрела невдалеке от Парижа имение, которое послужит тайным убежищем. Эта усадьба с названием "Ла Жербьер" располагалась на холмах Монфор-л'Амори и была окружена великолепными деревьями. Прежним владельцем её был Морис Гудекет, муж Колетт, но поскольку супружеская чета оказалась в тисках тяжелой финансовой ситуации - "как штык в заднице", по выражению Колетт, - она вынуждена была продать её. Сделка состоялась зимой 1931 года.

Не в качестве ли убежища для своих любовных утех с Ирибом Габриель приобретает в том же году близ Листе ещё и замок Мениль-Гийом с тремястами пятьюдесятью гектарами земли? В одном из своих номеров за 1931 год журнал "Вог" публикует фотографии этого великолепного жилища времен Людовика XIII с башнями из камня и кирпича: "Только белые, с полосками, шлагбаумы на ответвлении от дороги, которая пересекает полную свежести нормандскую долину, напомнит вам о том, что вдали, за лугами и зеленеющими рощицами, скрывается принадлежащий Шанель замок Мениль-Гийом, отражающий в тихом зеркале своих рвов, заполненных водой, гармоничные профили своих красных и белых башен. В своем чарующем одиночестве он похож на замок из волшебной сказки".

Несмотря на красоты приобретенной резиденции, которую новая хозяйка капитально переоборудовала, она бывала там очень мало. Трудно сказать, стоит ли принимать на веру её слова: "Я бегу от своих владений, в частности, и от этого - потому что в нём устроили центральное отопление и убрали камины". Может, все дело - в неистребимом стремлении к кочевой жизни, странным образом похожем на то, которое побуждало её отца колесить по дорогам Франции? Совпадение или наследственная черта?

Заметим мимоходом, что этот замок был не первым, который приобрела Шанель. В 1926 году она купила имение Шато-Пейрос, расположенное в Атлантических Пиренеях в Корбер-Абер близ По, для своего племянника Андре Паласса, которому тогда было двадцать два года (переговоры по этой сделке вел лично Этьен Бальсан, владевший по соседству замком Думи). Помимо замка XVIII века с шестнадцатью главными комнатами в имении был также пользовавшийся хорошей репутацией виноградник, на котором изготовлялось вино мадиран. В противоположность замку Мениль-Гийом Габриель наведывалась сюда часто. Иногда она принимала там герцога Вестминстерского, чаше - Робера Брессона, который приходился Андре Палассу свояком. Здесь она переживет пору исхода французов из Парижа, здесь проведет несколько недель, прежде чем вернуться в Париж через Виши. После развода со своей первой женой в 1946 году её племянник продал имение.

Памятно, что Габриель долго колебалась, прежде чем дать положительный ответ на предложение Сэма Голдвина. Представляется весьма вероятным, что её побудил к этому Ириб. И пусть сам он порядком прогорел в Соединенных Штатах, но это было исключительно по его собственной вине, по причине глупой небрежности с его стороны. И было бы дурным тоном жаловаться на "это кино", которое позволило ему проявить все грани своего таланта. По его мнению, Габриель, обладая куда более ценными козырями, чем он сам, не говоря уже о признанном во всем мире гении высокой моды, имела все основания принять предложения продюсера. К тому же не исключено, что Ириб, никогда не забывавший о своих интересах, рассчитывал кое-что на этом выгадать. Даже если проект Голдвина в действительности окажется химерой, Габриель ничего не потеряет, напротив, останется с миллионом в кармане. Ну а если дело выгорит, не даст ли ему это шанс для творческого возвращения в Голливуд - одним словом, для реванша? Двигаясь в фарватере Шанель, он мог позволять себе какие угодно надежды.




Вспомним, кстати, выставку бриллиантов... Посетители убедились, какую важную роль сыграл в ней Ириб: не он ли решающим образом повлиял на мнение Шанель относительно бижутерии? Итак, совершенно очевидно, что в двух случаях ему удалось оказать сильнейшее воздействие на женщину, которую, во всяком случае, никак нельзя называть податливой. Все его друзья могут это засвидетельствовать. И, хоть она пока не говорит об этом в открытую, она любит Ириба. Доказательства этому пойдут косяком.

Не ему ли поручила она защиту своих интересов перед Обществом производителей духов, дав на то полномочия 12 сентября 1933 года? Прекрасное доказательство доверия с её стороны... Тем более - в эпоху, когда между нею и Пьером Вертхаймером, с которым она состояла в партнерстве, начала разворачиваться череда тяжб, точнее сказать, самая настоящая партизанская война с кризисами и примирениями, которая не закончится даже после Второй мировой... Когда Общество производителей духов выбросило на рынок "Очищающий крем", Габриель отреагировала мигом и назначила судебного исполнителя. Она уступила своё имя продуктам парфюмерии, но не продуктам красоты. С другой стороны, в контракте было сказано: "Распространяется на все продукты парфюмерии, румяна, мыла и т. д.". А так как названный продукт, выпущенный обществом на рынок, являлся сортом мыла, предназначенного для снятия макияжа и особенно румян, Габриель оказалась явно неправой. Свой первый процесс она проиграла. Но для дальнейших тяжб она обратилась к молодому адвокату с международной практикой, графу Рене де Шамбрюну, будущему зятю Пьера Лаваля. Ему и карты в руки... Со своей стороны, Рене пытался везде, где только возможно, найти почву для согласия между двумя сторонами, чем давать ход процессу, который в итоге не устроит ни одну из сторон.

Кстати, вскоре Габриель представляются и другие возможности продемонстрировать Ирибу свою привязанность. Его репутация как стилиста находилась в известном упадке, и Коко прекрасно понимала, каким утешением для её возлюбленного будет воскрешение "Свидетеля", основанного им четверть века назад. Её капиталы позволили ей специально по такому случаю основать издательство "Шанель", и начиная с 1933 года "Свидетель" снова появился в киосках. Руководителем издания, равно как и автором большей части иллюстраций был, естественно, Поль Ириб; он же сочинял передовицы. Сатирический талант Поля за четверть века не потерял в силе, но теперь он поставил его на службу пылкому национализму, контрастировавшему с тем скептическим анархизмом, который он исповедовал в юности. Восьмилетнее пребывание за океаном открыло ему, сколько велика его привязанность к родной стране. Но эта привязанность сделалась навязчивой - он постоянно представлял Францию в образе прекрасной Марианны во фригийском колпаке, без конца терзаемой и преследуемой чужеземцами - а то и соотечественниками. Иные из его рисунков показывали Францию изможденной, но трогательной и достойно держащейся перед трибуналом, членами которого были не кто иные, как Муссолини, Рузвельт, Гитлер и тогдашний британский премьер Рэмси Макдональд. На другой карикатуре, названной "Могильщик", Даладье забрасывает комьями земли тело Марианны, лежащей на дне глубокой ямы...

Чтобы ни для кого не была секретом его связь с Шанель, Ириб, ничуть не колеблясь, придал Марианне её черты. Он уверенной рукой рисует её лежащее в могиле обнаженное тело - худощавое, немного мальчишеское, с неразвитой грудью.




Жаждущий бурной деятельности, Ириб стал также во главе "Журнала спорта и мира" ("La Revue des sports et du monde"), выпускавшегося конструктором Фордом. Адрес редакции - случайно ли? - дом номер 27 по рю Камбон. В обоих изданиях Коко публикует статьи с изложением идей, на удивление близких идеям стилиста, в частности о необходимости зашиты индустрии роскоши и художественных ремесел.

Как она впоследствии поведает Полю Морану, Ириб был самым сложным созданием из всех, кого она когда-либо знала. И самым удивительным. Но и он, со своей стороны, упрекает подругу в том, что она непроста.

- Не пойму, - сказал он ей однажды, намекая на особняк на рю Сент-Оноре, - зачем вам столько комнат? Для чего все эти предметы? Одни убытки! И на что вам вся эта домашняя прислуга? Вы кормите всех на убой. Я, пожалуй, пожил бы рядом с вами, если бы вы умели довольствоваться меньшим... Терпеть не могу бесполезных людей, пустых расходов на роскошь и сложных человеческих созданий!

Её любовь к нему была неподдельной - ибо уже весною 1934 года она отказывается от особняка, где ей так уютно жилось, рассчитывает прислугу - включая Жозефа, верой и правдой прослужившего ей шестнадцать лет, - оставив только горничную. Взамен она находит близ рю Камбон маленький семейный пансион, где нанимает две комнаты. Единственная роскошь - поскольку в этом скромном жилище не было ванной комнаты, она распоряжается её устроить.

Коко поселяется здесь со своими любимыми книгами, единственной ширмой от Короманделя, двумя каминными стульчиками и несколькими коврами.

- Теперь я живу в пансионе, - ответила она Ирибу. - Это очень удобно, в двух шагах от моего прежнего жилья. Начну вести славную простую жизнь!

- Что же, тебе нравится играть в мидинетку? - спросил он.

Ошарашенная Габриель ответила, что она всего лишь следовала его советам и также ожидала, что он наймет какую-нибудь скромную комнатенку, раз ему по душе простая жизнь. Но он, судя по всему, не понял её.

- Неясно, во что вы играете, - ответил он, красный от гнева. - И долго вы собираетесь там оставаться?

- Вам хотелось, чтобы я покинула комнаты с лепниной, мрамором и кованым железом, - скаIзала она ироничным тоном, который вызывал у него раздражение уже с первых нот. - Что же, вот мое новое жилье! Здесь консьержка готовит себе еду прямо на лестнице. Здесь спотыкаешься о пустые молочные бидоны. Ведь вы хотели, чтобы я вела такую жизнь, разве не так? И вы ведь сами хотели вести такую жизнь.

- И вы полагаете, что у меня в обычае жить в таких халупах? - с презрением бросил Ириб.

И вновь, без малейших колебаний, Коко меняет квартиру. На сей раз она поселяется... в отеле "Ритц".

Да, с таким персонажем жить запросто не просто! Тем более что Габриель хоть и любила его всем сердцем, но была отнюдь не той женщиной, которая готова все принять безропотно. Потому-то отношения между ними были страстными и изнурительными. Кроме того, Ириб, по выражению Коко, ревновал её "как истый испанец". Прежняя жизнь его метрессы была для него пыткой. Он требовал, чтобы она шаг за шагом воскресила в мельчайших подробностях все, что было до него, даже при том, что это причиняло ему страдания. А точнее, именно потому, что это причиняло ему страдания, ибо мазохизм доставлял ему удовольствие!..




Да, он, бесспорно, взял над нею верх! Позже это заставит её краснеть. Она никогда не простит ему, что проявила перед ним свою слабость...

В убогом пансионе Габриель прожила недолго - обосновавшись в "Ритце", она заняла там комнаты с видом на Вандомскую площадь. Теперь она могла созерцать из окон ту самую Вандомскую колонну, в разрушении которой полвека назад участвовал отец Ириба. В ту пору из отеля "Ритц" существовал выход на улицу Камбон, что было исключительно удобно для Коко. Апартаменты, которые она выбрала в "Ритце", были весьма элегантно обставлены, но она предпочла меблировать их на свой фасон и поставить несколько своих предметов обстановки, в том числе некоторые из её любимых лаковых ширм.

Тем временем она почувствовала необходимость в квартире, расположенной непосредственно на месте её работы. Не для того, чтобы ночевать там, но для того, чтобы иметь там контору, а также завтракать и обедать, не теряя понапрасну времени. С этой целью она занимает почти весь третий этаж дома номер 31 по рю Камбон, на которую выходят шесть огромных окон этого здания XVIII столетия.

Квартира, которую она сама декорировала в 1935 и 1936 годах, начиналась с удивительной прихожей (эта квартира, фотофиксацию которой позже выполнил Дуано, в настоящее время тщательно сохраняется со всею мебелью и декором). Вошедшего встречали два вырезанных из дерева в натуральную величину венецианских мавра эпохи Ренессанса, словно приглашая в гостиную. Здесь же, в прихожей, вошедшему открывалось красивое большое кресло XVIII века под покрывалом из белого атласа, а в некоем подобии алькова - китайский столик вишневого цвета. Но что более всего поражало посетителей, так это лаковые ширмы от Короманделя, также XVIII века, роскошно освещенные хрустальными жирандолями. Похожие ширмы стояли в гостиной по обеим сторонам покрытого замшей дивана необъятных размеров. Сохранилось множество фотографий, запечатлевших Коко на этом диване - она так любила отдыхать на нем! Сбоку от неё - подушки, источником вдохновения для которых, похоже, послужили двуслойные куртки конюхов... Перед софой - низенький китайский столик, на котором расположились её любимые вещицы: коробочка для подаренных Вендором драгоценностей, снаружи красная, а внутри золотая. Верная своей философии, Габриель посвящает больше заботы тому, что не видно. У неё много и других вещиц-фетишей: два хрустальных шара, гадальные карты... Была ли она суеверна? Бог весть... А вокруг, тут и там, фигурки животных, целый зверинец: хрустальная лягушка, которая, по китайским поверьям, приносит счастье, верблюд, две оседланные лошади... Чтобы закрыть тему животных, назовем также довольно большие фигурки оленя и лани из патинированной бронзы, а ещё пасущихся повсюду львов - ведь Габриель родилась в августе, и, стало быть, она по гороскопу лев. Гостей приглашали садиться на широкие низкие кресла времен Людовика XV, а паркет был покрыт огромным старинным ковром той же эпохи, поодаль египетская маска, фигурка Будды, русская икона, поднесенная Габриель Стравинским, греческая статуя, украшавшая камин в доме на рю Фобур-Сент-Оноре - она и здесь служила украшением камина, а у подножия её помещались подставки для дров работы скульптора Липшица - все это подчеркивало сложный характер убранства, в котором искусно сочетались стили и эпохи. "Самое главное, чтобы элементы были красивы", - утверждала хозяйка. Ну, это она излишне скромничала: ведь нужно ещё умение гармонично сочетать их, а здесь не обойтись без тонкого вкуса - иначе собрание даже самых красивых вещей уподобится лавке старьевщика.




Любопытный курьез: картины здесь почти отсутствуют. Ржаной колос, нарисованный Дали, рисунок Фотрье - вот и все. Габриель любила живопись и художников, чему можно было бы привести тьму доказательств, но она не обладала темпераментом коллекционера: владение произведениями искусства как таковое не интересовало её. Когда же удивленные гости задавали ей вопросы, она отвечала остроумной шуткой: мол, вижу плоховато, мне каждый раз приходилось бы искать очки...

Но кто, скажите, поверил бы в это, взглянув на её огромную библиотеку? Стены гостиной уставлены сотнями томов в прекрасных переплетах; некоторые из книг подарены ей друзьями, как, например, Реверди и Кокто; но много и сочинений классиков, среди которых Плутарх, Паскаль, Шекспир, "Золотая легенда", полные собрания сочинений Сен-Симона, Теофиля Готье, Мюссе, Гюго - все честь по чести. Но, по словам самой Габриель, она покупала книги, чтобы читать, а не для того, чтобы благодаря им приобрести имидж. По её собственному выражению, книги - её лучшие друзья. Чтение было для неё убежищем. Вспомним, как маленькой девочкой она забиралась на раскаленный солнцем чердак в Варение и жадно поглощала романы за четыре су! С той поры художники и писатели, с которыми она дружила - все тот же Кокто, но особенно Реверди, - открыли ей немало любопытного. Сознавая поверхностный характер образования, который она получила - что в Обазине, что в Мулене, - она с ещё большей алчностью набрасывалась на книги.

Все комнаты в новом жилище Габриель освещались хрустальными люстрами - отметим среди них светильник, созданный по эскизу Ириба для бюро. Но для того, чтобы их бьющий с потолка свет не казался таким резким, всюду были расставлены напольные светильники, дававшие куда более мягкое освещение. Многочисленные зеркала, усиливающие впечатление от великолепного декора, переносили гостя в феерический мир.

Столовая, в которой гости усаживались за стол эпохи Людовика XIII, была декорирована ширмой, служившей фоном для драгоценного лакированного бюро XVII столетия, многочисленные ящички которого украшали мифологические сцены. С другой стороны находился камин, декорированный зеркалом и бюстом; по бокам от него располагались две покоящиеся на цоколях позолоченные деревянные кариатиды, каждая из которых поддерживала покрытую чёрным лаком платформу жирандоли.

Третьей большой комнатой был кабинет Мадемуазель, как её все называли. Все стены в нём были украшены резьбой по дереву. Габриель ничтоже сумняшеся прорубила в такой панели дверь... Акт вандализма? Возможно... Это тоже было не чуждо её характеру...

В квартире имелись также ванная комната и кухня, ибо хозяйка чаще всего обедала на рю Камбон, где у неё был камердинер. За стол Коко никогда не садилась одна - за трапезой собирались не только друзья-приятели, но и члены персонала, первые швеи, руководители, манекенщицы... Оказаться в числе приглашенных почиталось высокой честью; о том, чтобы отклонить приглашение той, что стала Людовиком XIV в области высокой моды, не могло быть и речи.




Этот декор будет окружать Шанель всю жизнь - исключая 1944-1950 годы. В этом окружении она проведет немалую часть времени, а остальное она посвятит работе - созданию коллекций - у себя в студии на пятом этаже. Возвращаться в "Ритц" она будет только поздно вечером - чтобы назавтра, ближе к полудню, снова покинуть его.

Нельзя исключить, что Поль Ириб принял некоторое участие в создании декора этой квартиры, ибо его отношения с Габриель становились все более тесными. Летом 1933 года в Сен-Тропе произошла встреча Колетт (которая приобрела там виллу "Мускатная беседка" и держала магазинчик косметических товаров) с Мисей, которая сообщила ей по секрету:

- Знаешь, она выходит замуж!

- За кого?

- За Ириба. Милая, милая, это неслыханная история! Коко полюбила впервые в жизни...

Конечно, нельзя сбрасывать со счетов бурный темперамент польки, но похоже на то, что Коко серьезно задумывалась о браке со своим новым возлюбленным. Однако требовалось ждать, так как Ириб официально не был разведен, а только "разъехался" со своей супругой, которая возвратилась в Соединенные Штаты. Коротая время в ожидании счастья, Ириб и Шанель любили жить в "Ла Паузе" - Ириб обожал эту удивительную виллу, сочетавшую одновременно черты обители и дворца. В письме к Жозетте Дэ, будущей переводчице "Красавицы и зверя" ("La Belle et la Bete"), отправленном летом 1934 года, Поль Моран запечатлел штрих тогдашней жизни на этой вилле: "Вчера вечером я обедал у Шанель - она была так мила в своей маленькой белой курточке, как у бармена.

Проглотив последний кусок, они - Шанель, Ириб, управляющий французским бюджетом и Констан Сэ - сразу же засели за партию в карточную игру "белот" (Ирибу как больному диабетом нельзя было и прикасаться к десерту)".

...И вот счастливая Коко, одетая в панталончики, развлекается тем, что забирается высоковысоко на старую оливу, растушую во дворике. Вспомнила сельское детство? А вообще на кого была внешне похожа Коко летом 1934 года, когда она едва перешагнула полувековой рубеж? Послушаем, как о том вспоминает Колетт: "Если считать, что лицо каждого человека похоже на какое-нибудь животное - с клювом, с мордочкой, с фырчащими ноздрями, с хищной мордой, с хоботом, с гривой, - то мадемуазель Шанель суть маленький чёрный бычок... по своей упрямой энергии, манере противостоять, слушать, по духу самообороны, который подчас заслоняет ей лицо, Шанель не кто иная, как чёрный бычок. Темная, курчавая, как у бычка, челочка ниспадает на лоб до самых бровей и танцует при каждом движении головы". Её глаза - это "два зрачка цвета слюдообразного гранита или цвета горной воды, струящейся из освещенной солнцем расщелины в скале".

В 1934-1935 годах Габриель часто проводила воскресенья вместе с Ирибом у его сестры и племянниц в Барбизоне, где к ним не раз присоединялся Жан Жироду. Ириб, как всегда, занимаясь руководством журналами и оформлением декоров, сочинял также и рекламные слоганы, благо за это хорошо платили. Вот, к примеру, слоган для компании спальных вагонов: "Сон в пути экономит вам время..."




Со своей стороны, Габриель, хоть и нечасто, выезжает в свет, тем не менее участвует в целом фейерверке празднеств, которые охватили высшее французское общество в тридцатые годы. Костюмированные балы и балы-маскарады шли чередой - как, например, "Бал вальсов", организованный в 1934 году князем де Фосиньи-Люсьеном и бароном де Гензбуром. Габриель появилась там в компании Фулько ди Вердура. Но все же это празднество значительно уступило в блеске балу по теме "Великого века", устроенному Этьеном де Бомоном. Серж Лифарь появился в нём в костюме танцовщика Вестриса, а Коко - в костюме "Равнодушного красавца". Однако то, что она не обходила стороною эти мероприятия, объяснялось в значительной мере профессиональными интересами - ведь многие клиенты обращались к ней за советами по поводу выбора нарядов и, разумеется, доверяли ей заботу о создании новых. В те несколько часов, что длился бал, женщине, словно по мановению волшебной палочки, даровалась другая жизнь, она словно жила жизнью другой женщины... Но для Коко, любившей рано ложиться спать, бал был тоже местом работы, где любой ценой нужно показать себя. И уезжала она оттуда с чувством исполненного долга.

"Ла Пауза", 21 сентября 1935 года, восемь часов утра. Габриель всего несколько дней как живет в Рокебрюне. Полчаса назад Ириб сошел с "Голубого экспресса" на вокзале в Монако. Был последний день лета, и казалось, погода никогда не была такой солнечной. Уважая сон Коко, Ириб не хотел её будить. Он направился на террасу дома, откуда открывался несравненный вид. Поднявшись, он окинул взором безграничный горизонт, который чаровал его всякий раз, когда он приезжал в Рокебрюн. Слева от него находилась Ментона, а дальше - Италия; там горы, ступень за ступенью, спускаются к самому побережью. Справа - Монако, а далее, за выступом мыса Кап-Ферра, растворялась в дымке Ницца, омываемая водной гладью залива. Перед ним расстилалось бескрайнее море, гладкое как зеркало в столь ранний час. Горизонт окрасился густосиним цветом с фиолетовым оттенком. Невдалеке от побережья вспыхнули алые паруса нескольких одномачтовых лодок...

- Как хорошо было бы провести остаток жизни здесь, возле Габриель! - сказал он, когда та, проснувшись, с загорелым лицом и в белом, как морская пена, пеньюаре прильнула к нему. Позже, когда утро уже переходило в день, он болтал о чём-то возле теннисного корта со своими партнерами по игре, держа в руках ракетку. Тут появилась Коко, желая присоединиться к компании. Он сделал шаг навстречу ей... И тут страшная боль молниеносно пронзила его грудь, словно стиснула тисками. Он схватился за сердце и растянулся на земле. Все бросились к нему на помощь... Он был без сознания. Попытки привести его в чувство оказались безуспешными. Когда подъехала карета "Скорой помощи" и увезла его в клинику в Ментону, он был уже мертв.

Страдание Габриель было безмерным - столь безмерным, что она лишилась дара речи. Эта мгновенная смерть человека - такого живого среди живых, такого восторженного, пытливого разумом и сверкающего остроумием - была вне человеческого разумения, как немыслимым казалось видеть его безжизненное тело, так и уложенное в гроб в безупречно белом теннисном костюме.

В жизни ей уже пришлось познать подобный ужас - той страшной декабрьской ночью 1919 года. И вот снова - на сей раз под ярким солнцем средиземноморского лета во всем блеске, когда этого меньше всего можно было бы ожидать... Что за проклятье преследует мужчин, которых она любит?! За что ей это все?!

Обессиленная, Коко недвижно сидела на стуле с опущенной головой. Глаза её были сухими, но было ясно, что она беззвучно плачет. Вытянуть из неё хоть слово было невозможно. И тогда было сделано то единственное, что нужно: о случившемся известили по телефону её близкую подругу. Не она ли спасла её пятнадцать лет назад, когда не стало Боя? Не она ли с мужем Жозе Марией Сертом увезли её в Венецию, вырвав из объятий страшного горя? Услышав о том, что с её подругой снова произошла беда, Мися тут же примчалась, и благодаря ей удалось избежать самого худшего... Что из того? Габриель снова осталась в трагическом одиночестве. Одинока, как никогда...