парфюмерия: ароматы, рейтинги, бренды, новости, персоны, события...

«Коко Шанель»
Глава 6: Безумные годы


Коко Шанель.

Продолжать жить в местах, озаренных присутствием Боя, слышать его голос, доносящийся сквозь время, ждать, что он вот-вот покажется из коридора на ступеньках крыльца, - все это было свыше её сил. Габриель покидает виллу "Миланез" и покупает виллу "Бель Респиро" в Гарше, на углу улиц Эдуард-Детай и Альфонс-де-Невилль. Акт о покупке датирован концом марта 1920 года. Разумеется, туда же она перевела своего камердинера Жозефа, его супругу Марию, служившую у неё экономкой, и шофёра Рауля. Прибавим к ним собак - Солнце, Луну и их пятерых щенков. Все собачье семейство вместе называлось Большой Медведицей, так как в этом созвездии семь звезд. Новое жилище Коко было обширнее, чем прежнее; обширней был и парк при нем. Более всего нравился ей открывающийся из её виллы панорамный вид Парижа, подернутый золоченой дымкой. Ей казалось, что на холмах Гарша, вдали от парижской суеты, она сможет наконец восстановить силы, необходимые для той изматывающей жизни, которую она вела в столице. Да, кстати, о том говорил и двойной смысл итальянского названия виллы: место, где привольно дышится, и место, где можно перевести дух в горячке бурных дней. Именно этого она и желала. Позже, покинув "Бель Респиро", она назовет свою южную виллу "Ла Пауза" - все говорит о том, что проблема передышки в гуще взбалмошного существования волновала её постоянно.




На следующий день после гибели Боя Коко заперлась у себя на вилле "Миланез", как в монастырской келье. Первое, что она сделала, - распорядилась вынести ковры, чтобы убрать в черное стены и потолки спальни. Черными должны были быть также занавески, простыни, покрывала... В этом отразился её темперамент, доходящий до крайностей, а может быть, и воспоминания детства - она помнила, что овдовевшие крестьянки и вообще женщины из сельской местности, начиная с определенного возраста, облачались в сплошь чёрный траур. А разве она, в свои 37 лет, не постарела разом от жуткого удара, постигшего её той зловещей ночью 20 декабря 1919 года? "Эта смерть, - позже скажет она, - явилась для меня тягчайшим ударом. Со смертью Кэпела я потеряла все". Вот откуда мысль затвориться, как в склепе... И слава богу, что вскоре её неистощимая энергия и жажда жизни взяли свои права. Она задыхалась в своей гробнице. Она пожалела о том, что поддалась минутной слабости - она, которая всегда проповедовала добродетели силы воли. Габриель велела приготовить ей постель в другой комнате, в розовых тонах... Нет, конечно, она не собиралась вычеркивать из памяти человека, которого любила. Просто отныне она затаит от всех свою рану. И поклянется долее не ходить с душою нараспашку.

Это не мешало ей, оставаясь в своей комнате наедине с собой, воскрешать в памяти одну за другой картины своей жизни с Боем. К примеру, не кто иной, как он, обнаружил у неё сильную близорукость, не позволявшую ей четко видеть, кроме как совсем вблизи. Он нежно взял её под руку и повел к врачу. Едва нацепив первые в своей жизни очки, она так и застонала на месте: до того уродливыми показались ей люди вокруг! Бе миопия идеализировала их... Ох и нахохотались они тогда вместе с Боем как сумасшедшие!

Другие воспоминания были не столь приятны. В той же комнате она вспомнила клинику, куда она попала после выкидыша. Хирург оказался бессилен. У неё никогда не будет ребёнка от Боя. По-видимому, причиной всему был аборт, который она сделала ещё в Мулене в ужасных условиях, что привело к непоправимым последствиям. Доктор Фор не скрывал этого от неё. Теперь Диана, законная жена Кэпела, ожидала от него ребёнка, а она, Габриель, никогда не сможет его ему подарить.

Несколько недель спустя Габриель узнала от Эженора де Грамонта, душеприказчика Артура, что её возлюбленный не забыл упомянуть её в своем завещании. Из 700 тысяч фунтов, оставшихся после Боя, Габриель досталось 40 тысяч, равно как и другой женщине - некой итальянке, потерявшей на войне мужа. Бой также оставил немного денег своим сестрам, остальное получила его законная супруга Диана. Коко не была особенно удивлена, когда ей открылось существование метрессы-итальянки, которую её любимый упомянул в завещании, да и не проявила ревности: она слишком хорошо знала Артура.

Тем более что теперь все это было не так уж важно: мертвые сраму не имут.




Хуже было другое: в своем смятении Габриель не знала, к кому обратиться, чтобы хоть немного утешиться. На поддержку со стороны семьи рассчитывать не приходилось. Была, конечно, добрая душа Адриенн, но она была слишком поглощена своим "принцем", чтобы хоть чем-то помочь своей племяннице. Ну а подруги? Можно ли всерьез рассчитывать на Женевьеву Викс или Мод Мазюель? Эта последняя имела счастье вскружить голову богатейшему техасцу в огромной шляпе, который увез её за океан. А что же Мися? Она проявила неожиданное участие, доходящее до странности. Но можно ли верить в искренность привязанности, которая рискует ни с того ни с сего исчезнуть так же внезапно, как и зародилась? Нет, не стоит слишком доверять капризному характеру этих славян.

Итак, в часы, когда она не была занята работой, ставшей для неё истинным убежищем, она запирается в своем "Бель Респиро". К величайшему удивлению соседей, она велит покрасить ставни в чёрный цвет - это примерно как повязка траурного крепа на шляпе. И она, по возможности, старается избегать контактов с Бернштейнами - Анри и его женой Антуанеттой, - чье владение находится по соседству, отделенное от её виллы только простой живой изгородью из грабов.

Однако в начале лета Габриель, дотоле под разными предлогами отклонявшая приглашения Миси, наконец согласилась встретиться с нею. Возможно, она и впрямь блажит, что наглухо затворяется в своем "Бель Респиро" и погружается в свою неврастению (как тогда называли депрессию), как ей неустанно повторяет подруга. Нет, всё-таки не следует доверять этой польке! Сколько раз доброжелатели нашептывали ей - мол, её привлекло твое горе, как пчелу привлекает запах иных духов. "Она щедра, - скажет впоследствии Коко, - когда страдают. Она готова отдать все - отдать все! - добавила она, - чтобы страдали дольше". Такова извращенная сложность характера этой из ряда вон выходящей дамы, с которой Габриель тем не менее водила дружбу, но всегда была начеку: трудно сказать, чего от неё можно ожидать, добра или зла.

По приглашению Миси - с которой она общалась больше по зову разума, чем из удовольствия - она бывала на многочисленных приемах. Поначалу она там скучала, не открывала рта, просто прислушивалась к тому, что говорят. Кстати, ей не докучали и не задавали вопросов, а больше ей ничего не было нужно. В её присутствии подруги хозяйки дома говорили только о скором возвращении в Париж Игоря Стравинского, пребывавшего с 1914 года в Швейцарии. Творец "Петрушки", "Весны священной" и "Жар-птицы", созданных для Дягилева, собирался вместе с ним засесть за работу над новым балетом - "Пульчинелла", декорации и костюмы к которому будут выполнены по эскизам Пикассо. Так благодаря Мисе Габриель будет принята как равная в мире искусства - художники, о которых она слышала из чужих уст, а за ними и многие другие станут её друзьями. С уходом из жизни Артура Кэпела и вхождением в круг Миси для Габриель началась новая эпоха, в которую значительно обостряется её восприимчивость и расширяется сфера её интересов.




В ту жаркую пору 1920 года исполнилось уже двенадцать лет совместной жизни Жозе Марии Серта и Мисии Годебской. Ей было сорок восемь лет, ему сорок пять. И вот неожиданно они решили заключить законный брак. Почему? Никто не мог сказать точно. Марсель Пруст, один из многочисленных друзей красавицы-польки, писал ей: "Я глубоко тронут, что Вы дали себе труд написать мне, чтобы известить меня о вашем бракосочетании, обладающем царственной красотой вещей на диво бесполезных. Какую ещё жену мог бы найти Серт, а Вы - какого ещё мужа могли бы отыскать, коли вы друг другу предназначены судьбою и уникальным образом достойны друг друга?"

После свадьбы, состоявшейся 2 августа в Сен-Роше, супруги Серт переехали в новое жилище - это была анфилада комнат в одном из верхних этажей отеля "Мерис", из окон которых были видны верхушки каштанов Тюильри. Вскоре после новоселья они отправились в свадебное путешествие на автомобиле по городам Италии, прихватив с собою Коко, которую хотели вырвать из той затворнической жизни, на которую она обрекла себя после гибели Боя.

В Венеции, как и в других городах Италии, куда заезжали наши путешественники, за гида был, конечно же, Жозе Мария Серт. Вообразим-ка себе этого бородатого гнома с чудовищным испанским акцентом, который превращал французский язык в невообразимую кашу. Усердно жестикулируя, он показывал двум своим очаровательным спутницам красоты Италии. Но каким бы он ни был художником, его интересовали не столько живописные сокровища, хранящиеся в музеях и храмах, сколько кипучая жизнь города. Выпить стаканчик ситро на скамеечке кафе "Флориан", отужинать на террасе над голубой гладью канала, по которой скользят чёрные гондолы, послушать плеск воды, которая ласкает поросшие зелёным мхом старые стены - вот что в основном предлагает он своим спутницам.

Но это не мешало ему быть всезнайкой. Он превосходно разбирался и в каталоге картин Больтраффио, и в путях странствий Антонелло ди Мессины, и в житиях святых, к которым Дюрер исполнил гравюры в возрасте четырнадцати лет, и в том, какой лак употреблял Аннибале Каррачи... Мог часами рассуждать на тему использования маренового лака Якопо Тинторетто.

Конечно, в путешествии он не дурак был покутить. Заказывал редкие вина и изысканные закуски, отчего столы становились похожими на полотна Веронезе. Габриель была не в силах заставить его остановиться.

- Так ведь обед заказываю я, мадемуашель, - шепелявил он.

- Не заказывайте больше ничего! Я есть не буду! - отвечала Габриель, у которой аппетит был меньше, чем у канарейки.

- Хотите вы ешьте, не хотите, но я жакажу ещё три порции сабайона с мараскином (сладкий крем с вишневым ликёром), мадемуашель! - заявлял он.

Не обращая внимания на то, как устали его попутчицы по пути в Рим под августовским солнцем, он тащил их в Колизей, который непременно нужно было осмотреть при свете луны, и рассказывал им захватывающие истории о его архитектуре и о том, какие сногсшибательные празднества можно было бы устраивать в этих руинах.




- А вот тут, мадемуашель, можно подвесить несколько штук привязанных аэроштатов, и все - из чистого жолота, так сказать, нечто легкое, воздушное, в противопоштавлении штрогости архитектуры... Архитектура знаете что такое? Это шкелет городов! Шкелет - он весь тут, перед вами, мадемуашель: лицо без костей держаться не будет. Зато из вас, мадемуашель, выйдет очень красивая покойница!..

Но была тема, которой Коко предпочитала не касаться в разговорах с господином Сертом, - это была его живопись. Пресыщенность золотом и серебром, надутые мускулы и сумасшедшие гримасы его персонажей приводили её в смущение, и все слова похвалы застревали у неё в глотке.

- Я чувствую, что у тебя от этого нос воротит, только постарайся, чтобы он этого не заметил, - прошептала ей на ухо Мися.

Однажды Габриель решила помолиться св. Антонию Падуанскому, чтобы тот осушил ей слезы... И вот она в церкви, перед статуей святого. Но - предоставим слово ей самой: "Передо мной на коленях стоял человек, уперши лоб в каменную плиту. Его неподвижная, исполненная боли фигура была столь грустна и прекрасна, а упершийся в пол изнуренный лоб говорил о такой усталости, что со мною случилось чудо. "Тряпка я, обыкновенная тряпка, и больше никто! - говорила я сама себе. - Как я смею сравнивать мое горе забытого всеми дитяти с отчаянием этого человека, ведь моя жизнь толькотолько начинается!" И тут же мои жилы исполнились новой энергии. Я обрела мужество и решила: буду жить!"

Она решила начать новую жизнь сразу, как вернулась в Париж. В первую очередь она решила больше не показывать свои печали, чтобы по её лицу нельзя было догадаться о них. Так по крайней мере никто не будет выказывать ненужной жалости, которая причиняла ей только боль. Может быть, так начавшееся её исцеление со временем даст эффект...

В Венеции она присутствовала, сама не вставляя ни слова, при многочисленных разговорах своей польской подруги с Сергеем Дягилевым. Сергей хотел любой ценой по возвращении в Париж поставить новую версию "Весны священной" (восходящей ещё к 1913 году) в редакции Леонида Мясина. Но это требовало столь больших расходов, что постановка могла вообще не увидеть свет. Дягилев и Мися почти каждый день обсуждали различные пути поиска необходимых сумм... К кому обратиться? К княгине де Полиньяк, урождённой Зингер (из тех самых фабрикантов швейных машин), или к Мод Кунар, семья которой владеет пароходами? Нет, решение никак не приходило на ум...

Возвратившись в Париж, Габриель - щуплая брюнетка, на которую Дягилев ни разу не обратил особого внимания - бросилась в отель, где он остановился, и попросила доложить о ней. Нет, её имя ему ничего не говорит. Он сомневается, принимать ли ему незнакомку, которая только отнимет у него время. Наконец он согласился на встречу и узнал в гостье молчаливую подругу Миси: она точно знала, какая огромная сумма была нужна Дягилеву, и протянула ему чек, превосходивший все его ожидания, - на 300 тысяч франков! (Полтора миллиона франков на сегодняшние деньги). Но поставила одно условие: никому ни слова, от кого получены эти деньги!




Несмотря на обещание, данное Габриель, несколько месяцев спустя Дягилев поведал о её щедрости своему секретарю Борису Кохно (будущему автору многих балетов и одному из руководителей труппы). Вот откуда мы знаем об этом благодеянии Коко. Возможно, настаивая на сохранении в тайне своего благородного жеста, Габриель думала прежде всего о своей польской подруге. Ведь помочь Дягилеву тем, в чем он более всего нуждался, значило вступить в соперничество с Мисей, задеть её самолюбие. Это означало возвыситься в глазах Дягилева до уровня Миси и даже превзойти её - ведь она спасла проект, для которого её подруга ничего сделать не могла. Это первый эпизод соперничества между двумя женщинами, которое продлится до самой смерти Миси. То ли Дягилев проболтался красавице-польке о жесте её подруги, то ли Мися сама догадалась обо всем, но так или иначе она почувствовала себя несколько уязвленной. Однако похоже на то, что этот эпизод не вызвал никакой ссоры между двумя подругами. Кстати, по мнению Шанель, полька была вполне способна посадить проект на мель с того самого момента, когда она переставала играть в нём существенную роль.

Это блестящее вхождение в клуб меценатов возвысило её в собственных глазах. О, как ей это было нужно! Она ведь всего лишь скромная кутюрье, которая добилась успеха и зарабатывает деньги - эка штука! Мы видим, что в её глазах шитье платьев и манто, создание эскизов для юбок ещё не делают из вас художника, каковым мнили себя иные из её до смешного напыщенных тщеславием подруги по ремеслу.

Итак, она не считала свой труд чем-то более высоким, чем ремесло. Но зато она по крайней мере может благодаря продуктам своего труда содействовать расцвету шедевров. И в Дягилеве она почувствовала истинного гениального творца. Ей, как никому другому, запомнятся его внешность пушистого кота-гурмана, его смех с открытыми пухлыми губами, его отвислые щеки, добрый и насмешливый взгляд из-за монокля, чёрный петличный шнур которого развевался по ветру.

Как рассказывала сама Коко, это был самый очаровательный друг. Она любила его - в его стремлении спешить жить, в его страстях, в его рубище, столь далеком от легенд, в его тяге к роскошествам; ей запомнилось, как он целыми днями забывал об обеде, репетируя ночами, засыпая в театре в кресле, разоряясь, чтобы поставить хороший спектакль, знакомя самых прекрасных художников с самыми выдающимися музыкантами...

В конечном счете Дягилев, возможно, был в глазах Коко заступником искусства. Не случись её встреча с ним - каким бы гением моды она ни была, ей бы никогда не приобрести той дополнительной значимости, которая сделала её чем-то большим, нежели самая великая кутюрье своего времени...

Начав с Дягилева свою карьеру мецената, Коко не остановилась на этом. Узнав, что Стравинский оказался в тяжелых финансовых обстоятельствах, она пригласила его, жену и четверых его детей к себе в "Бель Респиро" погостить в холе и комфорте. В течение двух лет вилла наполнялась могучими аккордами музыки Стравинского...




Щедроты Габриель не закончились с отъездом композитора в 1922 году. Одиннадцать лет спустя он продолжал фигурировать в списке "стипендиатов Великой Мадемуазель", как называл их издатель Бернар Грассе. Об этом свидетельствует письмо Стравинского от 6 февраля 1933 года - равно как и о той нужде, в которой и доселе находился один из величайших композиторов XX века:

"Дорогая Мися! Мне очень тяжело постоянно просить Вас о чем-нибудь и обременять Вас моими маленькими проблемами, но Вам известно, что Шанель ничего нам не посылала с первого числа, а у нас нет ни гроша, чтобы прожить этот месяц. Прошу Вас, будьте так любезны, известите её об этом..."

Биарриц, сентябрь 1920 года. Как всем известно, это лучший период курортного сезона. Чистый воздух, мягкий климат, повышающее тонус дыхание океана, пропитанное йодом... Едва разместив семью Стравинских в "Бель Респиро", она помчалась туда отдохнуть и, конечно же, посмотреть, как идут дела в её тамошнем филиале. Кстати, в сентябре у неё именно здесь бывает самое большое число продаж, больше, чем в Париже или Довиле. Могла ли она предполагать, что едет навстречу одному из тех событий, которые круто поворачивали её существование? Едва ли. Как всегда, Габриель встретила там своих друзей по Руалье, актрису Габриель Дорзиа и Марту Давелли, певицу из "Опера-комик", которая только что одержала триумф в "Мадам Баттерфляй" и "Кармен". Три прелестницы, обрадованные возможностью снова увидеть друг друга, собрались в ночном кафе. Там Давелли представила Габриель великого князя Дмитрия Павловича, кузена покойного царя, чьей метрессой она теперь была. Когда её возлюбленный ненадолго отлучился, она шепнула Габриель на ухо: "Если хочешь, я тебе его уступлю! Он дороговато мне обходится".

В присутствии великого князя в Биаррице не было ничего удивительного. Баскское побережье, как и Лазурное, было населено русскими аристократами, которые вынуждены были бежать из России в годы, последовавшие за октябрьским переворотом семнадцатого. Вполне естественно, они съехались туда, где все напоминало о минувшем счастье. Но большинство из них, потеряв в революционном пожаре все своё состояние, в то же время сохранили в неприкосновенности вкус к роскоши, влечение к распутной жизни, увековеченное метким выражением "Турне великих князей" (так называлась организованная для особ высшей русской аристократии в начале XX века "экскурсия" по злачным местам Парижа; разумеется, в роли разбойников-апашей и прочих представителей парижского "дна" выступали специально нанятые актеры). Чего греха таить, общение с подобными любовниками далеко не всегда было выгодным делом для женщин. Эти прозаические рассуждения ничуть не смутили Габриель, признавшую Дмитрия писаным красавцем. Ей импонировали его высокий рост, длинные, как у всех Романовых, ноги, зелёные глаза и нечто необъяснимое, наложившее на него печать меланхолии. Ну и, конечно, неотразимый славянский шарм... Добавим к тому, что и судьба Дмитрия похожа на захватывающий приключенческий роман. Он участвовал в убийстве Распутина - зловещего старца-прозорливца, пользовавшегося покровительством царицы Александры и державшего в руках судьбу её сына, страдавшего гемофилией. От гнева Александры Дмитрий бежал в Персию, взяв с собой своего верного слугу Петра, добродушного двухметрового гиганта, который опекал его с самого детства. Но именно опала и изгнание в далекие от России края спасли Дмитрия от большевиков - его не было в Екатеринбурге вместе с другими членами царской семьи, его кровь не обагрила стены подвала дома купца Ипатьева, где зловещей июльской ночью 1918 года произошло зверское убийство царской семьи.




Габриель влекло к Дмитрию ещё и то, что, несмотря на несопоставимость условий, в которых они дотоле жили, в началах их жизненных путей наблюдалась некая схожесть. И тот, и другая знали безрадостные годы. "Принцы крови, - скажет позже Габриель, - всегда вызывали у меня безмерную жалость. Их ремесло, когда они его исполняют, - самое грустное из всех возможных; но ещё хуже, когда они не могут исполнять его". Дмитрий, внук Александра II, племянник Александра III, кузен Николая II, во младенчестве потерял мать и воспитывался исключительно нянюшками. Отец его, великий князь Павел, командовавший императорской гвардией, виделся с сыном лишь от случая к случаю. Когда мальчику исполнилось одиннадцать лет, он сам оказался в изгнании. Ребёнка передоверили великому князю Сергею, московскому градоначальнику, и его жене. Но великий князь Сергей пал жертвой покушения. Очень рано Дмитрий оказался скованным условностями этикета, мешавшими ему нормально развиваться. В возрасте 12 лет он уже полковник 11-го гренадерского полка, носит блестящий мундир с бранденбурами. Он бы в сто раз охотнее играл в войну со сверстниками или в одиночку - оловянными солдатиками, но в 14 лет его производят в полковники 4-го лейб-гвардии пехотного полка. Он должен, облачённый в полную форму, командовать им на парадах, согласно точному протоколу, который нужно вызубрить и повторять без передышки. Его образование вверено наставникам и сводится к нескончаемым беседам с глазу на глаз с убелёнными сединами господами, услужливыми и почтительными, но до того нудными! О, как бы хотел он быть безвестным учеником-лицеистом, играть и болтать с одноклассниками - уж он-то был бы первым товарищем по играм и шалостям! Увы, об этих забавах он знает только понаслышке да со страниц тех немногих писателей, которых ему дозволяют читать.

Сиротские детство и отрочество, в которые так недоставало радостей, оттенили его прекрасные зелёные глаза налетом меланхолии. Кто лучше Габриель мог понять его отчаяние?!

К сказанному следует прибавить материальную нужду, в которой оказался великий князь. Об этом свидетельствовали его потертый пиджак и союзки на башмаках - вощеное покрытие с трудом маскировало трещины. Враз покоренная и растроганная Габриель пригласила Дмитрия (а было ему всего лишь двадцать девять, он был на восемь лет моложе её!) в сентябре поселиться у неё в Гарше вместе со своим верным слугой Петром. Там он встретится, добавила она, со своим соотечественником Стравинским и его семьей. Вилла "Бель Респиро" достаточно поместительна, чтобы приютить их всех.

Но все же не обходилось без сложностей. Стравинский страстно влюбился в Габриель, но та, увы, ни в коей мере не разделяла его чувств. Испытывая к нему глубочайшее почтение, она тем не менее могла предложить ему только искреннюю дружбу. Стравинский со своими железными очками, короткими усами, длинным кривым носом, успевшей поредеть шевелюрой и головой какого-то грызуна нисколько не привлекал её.

- Вы ведь женаты, Игорь, - возразила она, когда композитор признался ей в любви. - Представляете, что станет с вашей женой Екатериной, если она узнает...




Он ответил ей вполне по-русски:

- Она знает, что я вас люблю. Кому еще, кроме неё, я могу поверить такую великую тайну?!

Но эта обезоруживающая реплика ничуть не изменила отношения к нему Коко.

Несмотря на осторожность Коко, её подруга Мися кое-что заподозрила. Она терпеть не могла, когда что-то происходило между её друзьями без её ведома, и напустилась на хозяйку "Бель Респиро":

- Право, что ты творишь?! Куда ты катишься? Мне сообщили, что Игорь выгуливает твою собаку! Что все это значит?

Габриель только прикусила язык.

Между тем Стравинский работал, себя не щадя: как раз в тот период, когда он гостил в Гарше, появились на свет, помимо прочих сочинений, "Концертино для струнного квартета" и посвященные памяти Клода Дебюсси мелодии - сами по себе маленькие шедевры.

Однажды Габриель заметила, что Стравинский чем-то весьма озабочен. Наконец он открыл ей причину своего беспокойства:

- Директор зала "Гаво" хочет, чтобы я дал концерт, но ничего не получится. У меня нет достаточных финансовых гарантий.

- Если дело только в этом, - смеясь, ответила Коко, - я это беру на себя.

Однако, прекрасно зная о ранимости своей польской подруги и до смерти опасаясь возможного скандала, она приняла меры предосторожности.

- А теперь, Игорь, ступайте и доложите об этом Мисе.

Было непохоже, чтобы просьба окрылила Стравинского. Он колеблется.

- Ступайте! - повелела ему Коко тем не допускающим возражений тоном, который был так знаком её близким.

Назавтра полька приступила к Коко с упреками:

- Я задыхаюсь от горя, когда думаю о том, что Стравинский принял от тебя деньги!

Мися, обладавшая редкостным талантом затевать ссоры, принялась ещё более драматизировать ситуацию - она вообразила, будто Стравинский собрался разводиться со своей Екатериной, чтобы взять в жёны Коко. Серт, не желавший оставаться в стороне, когда его супруга поднимает шум, напустился на Игоря с оскорблениями:

- Мосье, мистер Кэпел доверил мне мадемуазель. А знаете, мосье, как называется такой, как вы, мужчина? Сутенер и сводник!




Но и этого показалось мало - неподражаемая полька удвоила усилия, подливая масла в огонь. Приняв трагический вид, она обратилась к Коко:

- Стравинский в соседней комнате и хочет знать, выйдешь ты за него замуж или нет. Он уже ломает руки.

Габриель стоило больших усилий положить конец этим бредовым сценам и добиться того, чтобы Стравинский образумился и не претендовал больше, чем на её дружбу. Он рассказывал ей о музыке, вспоминал далекую, таинственную Россию... Габриель решила, что Стравинский наконец-то перебесился. Впоследствии, когда "Русский балет" отправился в Испанию, Игорь пригласил Габриель в Барселону, где он дирижировал оркестром. Она приняла приглашение, не испытывая ни малейшего недоверия. Но через некоторое время передумала и решила ехать не в Барселону, а в Монте-Карло: она посчитала, что куда приятнее будет провести там несколько дней с человеком, который ей нравился - красавцем Дмитрием из России. Она пригласила его без лишних церемоний:

- Еду в Монте-Карло, хочу обкатать новую машину. Поедешь со мной?

Великий князь колеблется.

- Мои финансовые возможности ограничены, - говорит он.

- Так мы разделим расходы, - успокоила она его. - Кстати, нам необязательно останавливаться в самом роскошном отеле... А бензин оплатит владелец гаража. У него есть средства, поверьте мне.

Наконец Дмитрий сдается. Но полька не спускает с них глаз. Её извращенная натура жаждет катастроф. Она тут же посылает Игорю, который по-прежнему не отказался от мысли покорить Габриель и лихорадочно ожидает её в Барселоне, телеграмму следующего содержания: "Коко - попросту мидинетка, (молодая парижская швея, выходящая в полдень "midi" на обеденный перерыв) которая предпочитает артистам великих князей".

На самом деле Коко собиралась заехать и в Испанию, побывав в Монте-Карло. Но телеграмма коварной польки привела Стравинского в такое бешенство, что взволнованный Дягилев предупредил её по телеграфу: "Не приезжайте, он вас убьёт!" Разумеется, Мися, на которую Коко обрушила поток самых гневных упреков, категорически отрицала, что это - дело её рук. Но Габриель не верит ни единому слову: она знает, на что способна её подруга. Несколько месяцев после этого они были в ссоре...

Когда Габриель вернулась из Монако, Дмитрий уже стал её любовником. Те несколько дней, что они прожили там, они развлекались как сумасшедшие - Романовы умели устраивать праздники! Носясь между казино, "Отель де Пари" и модными бутиками, они знали, чем себя потешить. Она дарила ему элегантные одежды, а он, со своей стороны, презентовал ей роскошные драгоценности, которые сумел вывезти из России: жемчужные колье, массивные золотые цепочки, кресты, инкрустированные рубинами, бриллиантами, изумрудами и сапфирами...




Они пробудут вместе, практически не расставаясь, около года, до осени 1921-го. Затем Дмитрий женится на богатейшей американке Одри Эмери и уедет жить за океан, сохраняя до самой своей смерти в 1942 году живую - и притом разделенную - дружбу с Коко, которая позже примет участие в конфирмации сына Дмитрия - Павла Романова-Ильинского, обосновавшегося в Огайо.

В период своих отношений с великим князем Габриель познала пору истинного блаженства. Решив два месяца отдохнуть от дел, она сначала поселилась со своим возлюбленным в "Отель де Пале" в Биаррице, где они наслаждались счастьем наедине друг с другом. Затем она сняла в Мулло, у берегов Аркашона, обширную белую виллу, называемую "Ама Тикиа", у самой террасы которой плескались волны. Она выписала туда своего камердинера Жозефа Леклерка с супругой Марией и верным слугой Дмитрия Петром. Каждое утро за влюбленными приходила моторная лодка - одна из типичных для здешней местности - и отвозила нежных любовников на пустынный пляж, окаймленный соснами. Они купались, загорали на солнышке, устраивали пикники, гуляли по лесу, дыша его ароматом; в мягкой почве оставались следы от тонких каблуков Габриель. К трем часам на лодке приезжал все тот же рыбак и забирал их. Иногда они ездили на экскурсии по окрестностям - побывали на виноградниках Медока, добрались и до самого Бордо... Принимали у себя только редких, самых близких друзей, среди которых был Жан Кокто, живший в Пике, на побережье, в нескольких километрах от виллы "Ама Тикиа". Остальное время наслаждались жизнью наедине друг с другом... И не делали ничего больше! Кстати, в жизни Коко так было в первый и в последний раз, о чем, конечно, она не могла знать. Ведь в дальнейшем всякий раз, когда ей захочется уехать из Парижа и отдохнуть, она неизменно оказывалась в окружении сонмища друзей и родных.

Отношения с Дмитрием окажутся благотворными для Габриель, но вовсе не потому, что помогут ей позабыть Боя... Нет, Боя она никогда не забудет, он навсегда останется для неё человеком, которого она любила больше всех на свете. Но великий князь помог ей преодолеть её горе, вновь обрести веру в себя и свою судьбу.

Но роль Дмитрия в жизни Коко на этом не ограничилась - она распространилась и на её профессиональную деятельность. Она приняла к себе на работу многих русских эмигрантов, в первую очередь друзей и родственников великого князя разной степени дальности. Разумеется, в первую очередь это коснулось женщин из высшего общества, потерявших все своё благосостояние и остро нуждавшихся в работе, чтобы добыть средства к существованию. Габриель наняла их в качестве манекенщиц, если у них были подходящие физические данные, или в качестве продавщиц. Она также пригласила на работу князя Кутузова, бывшего губернатора Крыма, и двоих его дочерей. (Этот Кутузов был потомком знаменитого маршала, разбившего Наполеона I в сражении под Красным в ноябре 1812 года). Она приютила его с семьей у себя на вилле "Бель Респиро", которая стала настоящей русской колонией.




Но и это ещё не всё - общение с Дмитрием побудило Коко искать источник вдохновения в различных аспектах творчества русских и самой России... Кстати, в своё время связь с Артуром Кэпелом дала толчок к использованию в её творчестве английских мотивов, хотя в более скромных масштабах. Славянские мотивы, по её собственному мнению, оказались куда более яркими. Тут и вдохновленные русским фольклором цветастые вышивки, украсившие платья на бретельках, блузы и рубашки в деревенском стиле. Конечно, "Русские балеты" Дягилева, начиная с 1909 года, уже внесли свой вклад в популяризацию этих многоцветных художественных форм. В этом духе поработали также Поль Пуаре - с 1912 года и чуть позже - Жанна Ланвен. Но никто не черпал в этом источнике вдохновения столько, сколько Габриель. Она, не колеблясь, наняла на работу 50 вышивальщиц, собрав их в особом ателье, во главе которого поставила родную тетушку Дмитрия - Марию Павловну. И в этом тоже проявилась её оригинальность. "Никто не умеет лучше, чем Шанель, украшать свои модели оригинальными вышивками", - отметил журнал "Вог" в мае 1922 года. Она обожает оттенять свои креповые платья, блузы и плащи - с преобладающим коричневым и чёрным - многокрасочными рисунками, кстати, порою выполненными из бисера или в сочетании с блестками. Ну, а источники мотивов - всякое дерево в костер годится! - берутся не только в России, но и в Румынии, в Персии, в Индии, в Китае... Выходит, появление этих разорительных вышивок в коллекциях Шанель знаменовало собою конец "роскошной нищете", в которой упрекал свою конкурентку Поль Пуаре, имея в виду, что она часто использу-ет "бедные" материалы для своих изделий? В действительности все куда сложнее: Габриель, одаренная расцветающим творческим гением, не ведала никаких запретов. Но она всегда оставалась верной своим принципам простоты, строгости и удобства в пользовании, которые определила для себя с самого вхождения в мир высокой моды.

Русское влияние на творчество Габриель Шанель не завершилось с окончанием любовных отношений с Дмитрием осенью 1921 года. Напротив, оно ощущалось вплоть до 1924 года. В частности, в этот период она запускает в мир моды "рубашки" (в оригинале латинскими буквами по-русски - "rubashki") - длинные "мужицкие" блузы, и увеличивает число презентаций меховых изделий, демонстрируемых русскими манекенщицами. Теперь на рю Камбон язык Толстого слышался, пожалуй, чаше, чем язык Вольтера. Князя Кутузова Габриель поставила принимать заказы; а при виде того, как графини, княгини и баронессы, почтительно склоняясь перед великим князем Дмитрием, целовали ему руку и титуловали "ваше высочество", казалось, будто дело происходит в Зимнем дворце или в Царском Селе...

Если верить Мисе Серт, это она подала Коко идею создания духов, которые она назовет своим именем. Сначала Габриель по её наущению предложила рынку удивительную туалетную воду, секрет которой, по слухам, ревностно охранялся семейством Медичи; эта лучезарная жидкость будто бы позволила королеве Екатерине Медичи до старости сохранять цвет лица, как у юной девушки. Эта же чудесная жидкость позволяла господам избегать опасного жжения после бритья - каждому ведомо, как его трудно успокоить. Перед лицом этого несказанного успеха "Воды Шанель" дальновидная полька, по её словам, посоветовала Коко:




- Скажи по совести, почему бы тебе не сочинить "духи Шанель"?

Но один факт бесспорен - во время своей прогулки с Дмитрием по югу Франции Габриель нанесла визит Эрнесту Бо, уроженцу Москвы; отцом его был француз, работавший в Грассе химиком в области парфюмерии. Большую часть своего детства Эрнест провел в Санкт-Петербурге, где его отец работал для императорского двора. Весьма вероятно, что устроил ей эту встречу не кто иной, как Дмитрий; и отчасти ему Габриель обязана триумфом своих первых духов - "Шанель № 5"...

Сказать по правде, идея соединить высокую моду и парфюмерию не была в 1920 году новостью. Так, например, уже Поль Пуаре в 1911 году предложил рынку духи - в частности, "Лукреция Борджиа" и "Китайские ночи". Но попытка закончилась неудачей.

Эти духи, как и все, что до сих пор предлагалось женщинам, делались из природных компонентов растительного происхождения (роза, ландыш, жасмин и т. д.) или животного (мускус, амбра, виверра). Духи приготовлялись путем эмпирического смешения компонентов. Но через некоторое время появились синтетические продукты. Они не заменяли натуральных эссенций, но усиливали стойкость запаха и заставляли его "вибрировать". Так, Убиган использовал кумарин для получения "Королевского папоротника", а Герлен - ванилин для приготовления духов "Жики".

Габриель обнаружила, что Эрнест Бо трудился в этот момент над альдегидами - эти синтетические продукты показали себя весьма эффективными, но при этом малоустойчивыми и к тому же дорогими. Поэтому их до сих пор никто не использовал. Но он считал, что в его силах будет найти решение проблемы. Бо и Шанель договорились - было решено, что он предложит ей несколько сочетаний на выбор. В течение 1921 года химик приготовил ей две серии образчиков под номерами от 1 до 5 и от 20 до 24. Он использовал для своих тонких смесей не менее восьмидесяти ингредиентов: среди них в довольно больших дозах - жасмин и в массивных - альдегиды. По его собственному заявлению, он открыл тонкий аромат, который испробовал во время пребывания в северных странах, куда его загнали превратности, вызванные войной. Там у него была возможность вдыхать аромат исключительной свежести, который источали под полуночным солнцем реки и озера... Габриель, исполненная веры в его талант исследователя, слушала с замиранием сердца. Пусть она не могла вникнуть в тонкости химии, но зато обладала врожденным даром узнавать лучшее во всем, в том числе и в парфюмерии. Наша воля - верить этому или нет, но она говорила, что, когда получает цветы, узнает запах рук, которые их срезали... В итоге она выбрала № 22, который запустит в продажу несколько месяцев спустя, но ещё раньше завоевал признание № 5, приуроченный к показу её новейшей коллекции 5 мая 1921 года... Как толковать это совпадение цифр? Считать ли его чистой случайностью, или это было сделано сознательно? Кто знает!

Мировой триумф этих духов хорошо известен, но как его объяснить? Очевидно, в первую очередь необходимо принять в расчет их качество и новизну. Их аромат ни у кого не вызовет ассоциации ни с одним из знакомых запахов цветов, ни с каким-либо сочетанием цветочных ароматов. Это чисто рукотворное создание, которое явилось словно бы из ничего, но которое обладает ещё большей силой обольщения, чем таинственный источник происхождения. Это поистине революционные духи - ещё бы о них не пошла всеобщая молва!




Но революционным оказался не только парфюм - революционной была и его презентация! До сих пор фабриканты, наиболее знаменитыми из коих были хрустальный завод "Лалик", изощрялись в изготовлении флаконов высшего полета фантазии, самых разнообразных форм, перегружая их самыми диковинными орнаментами. К примеру, на крышке помешалась фигурка летящей танцовщицы или вооруженного луком Купидона. Поверхности флаконов часто украшались богатой гравировкой. Находились, да и сейчас находятся любители, коллекционирующие такие изделия, - по слухам, в коллекции Жоржа Федо их насчитывалось свыше трёх сотен.

Наперекор этому Габриель, одержимая идеей аскетизма и простоты, предложила простой флакон в форме параллелепипеда, позволявший любоваться таящейся в нём золотой жидкостью. Вспомним - тогда на излете была эпоха кубизма, которая ввела в моду квадраты и прямоугольники. Не она ли повлияла на выбор Коко? В любом случае, предложенный ею флакон был очень функциональным. Единственные следы намерения декорировать его относятся к 1924 году - по-видимому, их следует рассматривать как небольшую уступку тем, кто считал флакон Шанель слишком уж аскетичным. Имеются в виду граненная "под изумруд" пробка и скошенные и закругленные по краям грани самого флакона. В общем, Габриель, которую никогда не оставляли хорошее крестьянское чутьё и практическое мышление, прекрасно поняла, не в пример своим предшественникам: делать акцент нужно на ценности содержимого, а не тары. Пришла ли ей на память строчка одного поэта "Подумаешь, флакон!"? Как бы там ни было, она, безусловно, прониклась очевидностью этого.

Но как же окрестить новый парфюм? В обычае у её предшественников было присваивать духам псевдопоэтические названия, как-то: "Улыбка апреля", "Царственное желание", "Сердце Жанетты", "Вечернее опьянение"... Просто ужас! Смешно, ей-богу! Ещё смешнее, чем бутафорские цветы, расцветавшие на шляпах дам довоенной поры... "Так что же делать?" - спрашивала себя Габриель. А вот что... Коль скоро в этом самом двадцать первом году её персона и её дом пользовались широкой известностью, почему не окрестить духи просто "Шанель"? Новинка полноправно разделит славу имени Шанель, которое будет содействовать её рыночному успеху. Трудно переоценить коммерческое чутьё Габриель! Поль Пуаре, о попытках которого предложить рынку парфюм мы уже вели речь, не осмелился эксплуатировать своё имя, даже несмотря на его широкую известность. Все, на что он решился - назвать некоторые виды духов именем своей дочери Розины. Возможно, в этом одна из причин его неудачи.

Веря в свою звезду и предвидя, что со временем она предложит клиентуре и другие духи, Габриель чувствовала необходимость дать своему первенцу самую четкую характеристику, отличавшую его от последующих. "Самое простое и будет самым лучшим", - подумала она. Коль скоро её выбор пал на флакон № 5 - почему бы не назвать духи "Шанель № 5"?

- Но ведь так никто прежде не делал! - пробормотал Эрнест Бо, ошарашенный такой дерзостью.

- В том-то и вся штука! - ответила Коко, у которой в крови была привычка рвать с рутиной. - Это отличит мои духи от других!




А кроме того - подчеркнем это, - идея использовать в названии парфюма номер восходит ко многим страницам её прошлого. Ещё в Обазине, вглядываясь в мозаики, устилавшие галерею второго этажа, она воображала, что видит таинственные цифры, секретные письмена, побуждавшие её мечтать. Теперь она снова возмечтала... И решила, что число 5 - счастливое, на которое она поставит (точь-в-точь как ставят на то или иное число в казино Монте-Карло) и на которое предложит сделать ставку своей клиентуре. Кстати, не во время ли поездки в Монако она встретилась с Эрнестом Бо? Не иначе как он был послан ей судьбой, думала Габриель.

Вкус к простоте, который она продемонстрировала, подбирая название духам, отразился и в этикетке: белый прямоугольник, на котором с почти соблазнительной откровенностью было начертано чёрными буквами: ШАНЕЛЬ. Здесь опять-таки все строится на контрасте чёрного и белого, который так часто использовался ею при разработке нарядов. И, как и магия цифр, магия контраста чёрного-белого восходит к давним дням, проведенным в стенах сиротского приюта. По-видимому, к ещё более давней поре восходит эмблема, состоящая из двух переплетенных букв С и помещенная на круглую печать, которую привязывают к пробке флакона. Не этим ли "клеймом мастера" метил кабатчик из Понтейля мебель, которую изготовлял собственными руками? И не эти ли переплетенные буквы С видела Габриель в витражах Обазина, выстаивая бесчисленные церковные службы? Более того, судьбе было угодно, чтобы в Мулене она получила прозвище Коко... Словом, двойное С было предначертано ей самой судьбою, так пусть этот знак будет и символом её духов!

Но когда новый парфюм был совершенно готов, Габриель не спешила поместить "пятый номер" в витрину заведения на рю Камбон. Она поступила хитроумнее: вручила заветный флакончик каждой из своих подруг, принадлежащих к самым шикарным кругам, словно вверяя своё самое драгоценное сокровище:

- Я тебе его не продаю, я тебе его дарю! - нежно шептала она каждой из посвященных.

Весть о новом зелье мигом разлетелась из уст в уста, и вскоре образовался тайный клуб фанаток "Шанели № 5"... Когда же драгоценные флаконы были пущены в продажу (исключительно в Доме Шанель по адресу рю Камбон,31), они мигом пошли на ура... Парфюмеру Франсуа Коти оставалось только кусать локти: поговаривали, Эрнест Бо первым предложил означенную композицию ему, а тот отказался. "Слишком дорого", - ответил он, пожав плечами...

По правде говоря, несмотря на изначальный успех, Габриель вскоре пришлось столкнуться с некоторыми проблемами в производстве и продвижении духов на рынке. Отметим, что Эрнест Бо, возвратившийся во Францию в 1919 году, работал для парфюмерного товарищества Ралле - поставщика двора его императорского величества. Большевистский переворот вынудил фирму обосноваться в Грасе; и там же, в маленьком домике, занимались производством духов. То ли слишком хаотично был подобран персонал, занимавшийся упаковкой, то ли другая причина была тому виною, а только флаконы слишком часто закупоривались неплотно, заполнялись не полностью и вообще показали себя слишком хрупкими. Хуже того, Ралле не поспевал выполнять к сроку сыпавшиеся на него заказы. И тут один блистательный деловой человек по имени Теофиль Баде, который за тридцать лет до того основал "Галери Лафайет", пришёл Коко на помощь.




- Обратитесь к высококлассным профессионалам, - посоветовал он.

И Баде представил ей братьев Вертхаймер, Пьера и Поля. Габриель уже приходилось слышать о них в Довиле как о владельцах скаковых лошадей, в том числе самого знаменитого в ту пору чистокровного жеребца по кличке Эпинар. Но братья были также владельцами косметического общества "Буржуа", основанного в 1863 году и специализировавшегося первоначально на театральном макияже. Лучшей клиенткой дома была не кто иная, как Сара Бернар... В 1912 году фирма выпустила "Пастель для щек" в картонной коробке, украшенной цветами, - эта коробка стала своеобразным лицом марки. Иные краски, выпускавшиеся в ту эпоху, и поныне включаются в каталоги фирмы. С 1913 года "Буржуа" обзаводится представительством в Нью-Йорке, затем - в Лондоне, Барселоне, Сиднее, Брюсселе, Буэнос-Айресе, Вене... В 1929 году фирма выпускает в продажу духи "Вечер в Париже" Эрнеста Бо, которыми будут наслаждаться многие поколения женщин. Когда Габриель обратилась к братьям Вертхаймер, они уже запустили в продажу в 1923 году свой первый парфюм, который так и назвали - "Мой парфюм". Ну а годом позже, в 1924-м, образовалось "Общество духов Шанель", управляемое совместно Габриель Шанель и Пьером Вертхаймером, а Эрнест Бо стал техническим директором. В соответствии с соглашениями, впоследствии неоднократно модифицировавшимися, Габриель пожизненно получала дивиденды, которые - не побоимся высоких слов - навсегда отведут от неё угрозу нужды. По данным журнала "Тайм" от 25 января 1971 года, после смерти Габриель осталось 15 миллионов долларов, что в пересчете на нынешние деньги примерно равняется 260 миллионам долларов.

Осенью 1921 года, когда настал конец любовным отношениям Габриель с великим князем Дмитрием, она решает покинуть "Бель Респиро" и обосноваться в Париже. Причины этого были чисто практические: вилла не так уж велика, до Парижа долго добираться, понапрасну теряется время. Великая труженица решила перенести место своего жительства поближе к делу, ставшему главным в её жизни. Но продавать виллу она пока не стала: это означало бы выкинуть на улицу Стравинского и его семью. Композитор, вконец смирившийся с тем, что Коко не разделяет его страсти, подарил ей вещь, дотоле бывшую с ним повсюду, - икону, которую ему удалось вывезти из России. До самой смерти Габриель эта святыня будет неизменно находиться на почетном месте в её жилище.

Новая квартира, которую Габриель наняла в пятистах метрах от рю Камбон, была огромной - средства позволяли. Размещалась она в особняке Пилле-Билля 1719 года постройки по адресу: рю Фобур-Сент-Оноре, 29. Сначала Коко сняла у владельца, графа Пилле-Вилля, первый этаж, затем второй, а сам хозяин остался в третьем. Комнаты показались ей слишком просторными, но ей по сердцу пришлись высокие застекленные двери, выходившие на террасу, откуда каменная лестница вела в сад, разбитый во французском стиле. Вековые платаны, каштаны и липы смотрелись в расположенный в центре бассейн, хрустальную гладь которого оживлял радужный фонтанчик. Парк простирался до самой авеню Габриель, от которой он был отделен высокой оградой, раскрашенной в золотой и чёрный цвета. Точно такая же планировка была и у располагавшегося по соседству посольства Великобритании, и у елисейского особняка...




Едва справив новоселье, Коко поручает своему преданному Жозефу (который к тому времени потерял жену) набрать большое количество персонала, необходимого для обслуживания нового жилища. Для неё не составляло проблемы меблировать и декорировать его в соответствии с тем, как этого требовала его классическая архитектура. Правда, не в её вкусе были деревянные украшения стен в интерьерах. Ей не нравились ни их бледно-зеленая окраска, ни золоченая резьба. Но удалить их она не могла - ведь особняк был объявлен историческим памятником. Единственный выход - замаскировать как можно тщательнее. Лучше всего для этого подойдут любимые лаковые ширмы от Короманделя. С самого начала королем обстановки стал огромный чёрный рояль "Стейнвей", явившийся воистину сердцем дома. Чтобы сыграть на нем, выстраивались в очередь Стравинский, госпожа Серт, Дягилев, пианист-аккомпаниатор "Русских балетов", а иногда и Кокто. Украшая свою квартиру, она подчас спрашивала совета у Жозе Марии Серта, очарованного стилем барокко; но её не очень-то вдохновляли некоторые фантазии, которые она почитала вычурными. Она куда больше, чем он, использовала чёрный, бежевый и каштановый, а в особенности темно-коричневый. "Повсюду, - скажет она позже, вспоминая свои квартиры, - у меня был чудесный ковер цвета светлого Колорадо, сияющий шёлковистыми отблесками, как хорошие сигары, и вытканные в моем вкусе занавески из бархата каштанового цвета с золотыми позументами, похожими на перехваченные золотистым шёлком головные уборы, которые носил Уинстон Черчилль. Я всегда платила не торгуясь, хотя мои друзья протестовали, а Мися даже рвала на себе волосы..." Габриель отвалила 100 тысяч золотых франков за старинный ковер Савонери, приобрела большие кресла золотистого цвета, декорированные чёрным бархатом, что не препятствовало ей обставлять комнаты также многочисленными канапе. В любое время года в доме было белым-бело от белых цветов - Коко не скупилась на пышные букеты. Благодаря множеству огромных зеркал перспективы этого убранства раздвигались до бесконечности. Что до освещения, то Габриель специально проследила, чтобы оно было очень мягким. Благодаря мудрому сочетанию старинного и нового, а главное, благодаря обаянию её личности в новом жилище Габриель создалась волшебная атмосфера, куда потянулись толпы художников и литераторов, собиравшихся вокруг хозяйки.

И впрямь, за те годы, что здесь жила Шанель, особняк на рю Фобур-Сент-Оноре стал свидетелем множества встреч ярких, выдающихся людей. Кого здесь только не было - и чета Серт, и Пикассо, и Кокто, и Радиге, и Дягилев, и Борис Кохно, и Моран, и Хуан Грис, и Франсуа Пуленк с другими музыкантами из "Группы шести", и Этьен де Бомон; захаживали несколько членов клана Ротшильдов и множество других светских особ, среди которых было немало клиентов Коко. Для тех же, кто пользовался особой благосклонностью хозяйки, отводилась особая комната - кто-то проводил там одну только ночь, а кто и три недели... Среди них были мадам Серт, Стравинский и Пикассо, который страсть как боялся оставаться ночью один. Когда его жена Ольга Хохлова, танцовщица дягилевской труппы, разрешившись от бремени сыном Пауло, отдыхала в Фонтенбло, счастливый папаша не вернулся к себе в квартиру на рю Ля Боэти, а попросил гостеприимства у Габриель.




Не кто иная, как Мися, познакомила Коко с художником - по-видимому, это произошло в 1917 году, когда Пикассо вместе с Кокто, Дягилевым и Эриком Сати работал над спектаклем "Парад". Он как раз вернулся из Рима, где встретил Ольгу... Пикассо, которого представила Габриель мадам Серт, уже не был тем классическим мазилой с трубкой в зубах, каким его застал Кокто в 1915 году в доме номер 5-бис по рю Шельхер, что возле кладбища Монпарнас. Теперь он был куда состоятельнее - его живопись охотно покупалась, в особенности американцами. В 1920-е годы, когда он посещал особняк на улице Фобур-Сент-Оноре, он элегантно одевался, всегда был при галстуке, а то и при часах на цепочке... Что не могло не вызывать раздражения и насмешек его собратьев по кисти и карандашу. Но что оставалось неизменным в этом человеке с крепко сбитым торсом, так это чёрная как чернила прядь, ниспадавшая ему на бровь, и острый взгляд таких же черных круглых глаз, который вас пронзает как стилет, - от этого взгляда Габриель мигом почувствовала себя неуютно. И вот эти две химеры измеряли друг друга взглядом, изучали... и оценивали. В общем, признали, что друг друга стоят.

Среди гостей Габриель стоял особняком поэт Пьер Реверди. Представьте себе коренастого коротышку с чёрными, гагатовыми волосами, кожей с оливковым оттенком и ужасным южным прононсом. Его внешность представлялась бы довольно банальной, если бы взгляд его темных глаз не был озарен тем внутренним светом, который чарует всякого, кто приблизится. Габриель и Пьер впервые встретились у госпожи Серт через несколько месяцев после гибели Боя; но тогда она была слишком подавлена свалившимся на неё горем, чтобы обратить на него сколько-нибудь внимания. Реверди был на шесть лет моложе её; ему был тогда 31 год. Уроженец Нарбона, сын виноградаря, разоренного кризисом 1907 года, он приехал в Париж, где жил на скромный заработок корректора в типографии. Обосновавшись на рю Равиньян на Монмартре, он бывал в гостях у художников Бато-Лавуара, живописцев и писателей - таких, как Хуан Грис, Пикассо, Брак, Аполлинер, Макс Жакоб. Он также был хорошо знаком с часто посещавшим тот квартал красавцем-итальянцем с Монпарнаса, чьи вспышки ярости терроризировали не только его подругу, но и соседей. Звали его Амедео Модильяни. Живописная атмосфера, царствовавшая в этой среде, была столь благоприятной для творчества, что вдохновила его на сочинение стихов - к концу войны их набралось уже несколько сборников, как, например, "Овальное слуховое окно" или "Кровельный шифер", проиллюстрированных его друзьями-художниками. Благодаря щедрости одного своего шведского друга он стал издавать журнал "Норд-Сюд" (по названию компании, эксплуатировавшей линию метрополитена, соединявшую Монмартр и Монпарнас - два тогдашних полюса культурной жизни французской столицы). Хотя журнал просуществовал недолго (в 1917-1918 годах вышло 16 номеров), он явился блестящей лабораторией сюрреализма; помимо Аполлинера и Макса Жакоба, там печатались Тцара, Арагон, Бретон и Суполь. Журнал стал связующим звеном между художниками и поэтами, которых привлекали новые тенденции.

Реверди жил, едва сводя концы с концами, со своей женой Анриетт, трудившейся помощницей швеи в ателье. Обиталищем чете служил ветхий домишко на Монмартре под номером 12 по улице Корто; там жили также художница Сюзанна Валадон с сыном, которого звали Морис Утрилло и которого беспробудное пьянство время от времени тянуло в Вильжюиф, в среду самых диких безумцев.




Обожая художников Монмартра, Реверди тем не менее наотрез отказывался принимать их богемный внешний вид: длинные грязные волосы, отвратительная трубка в зубах, закрученные спиралью штанины... Напротив - хоть он и не родился со складкой на брюках, как говорил Пикассо о Кокто, но всегда бывал одет в строгий двубортный пиджак, а поверх безупречно выглаженной рубашки неизменно носил тщательно завязанный галстук. Впрочем, это не мешало ему ненавидеть людей света. Правда, к Мисе это не относилось, потому что она окружала себя художниками, многие из которых были её друзьями. Больше даже - с 1917 года она помогала ему, уговаривая друзей подписаться на журнал "Норд-Сюд" и покупая за бешеные деньги сборники его стихов, ограниченная часть тиража которых издавалась в роскошном виде.

В эту пору Реверди вызывал бурю восторга у молодых поэтов. В 1924 году Андре Бретон уже называет его среди предтечей сюрреализма, а в 1928 году провозглашает его, наряду с Арагоном и Суполем, "самым великим из ныне живущих поэтов".

Вплоть до 1921 года Габриель и Реверди были связаны друг с другом узами тесной дружбы. Но ало-помалу это чувство переросло в разделенную любовь. Не объясняется ли отчасти привязанность Коко к Реверди земными корнями поэта? То, что его отец был виноградарем, разоренным кризисом 1907 года, заставляло её вспомнить об Альберте Шанеле, о котором она сложила красивый миф для своих подружек по сиротскому приюту в Обазине и который на деле лишь мечтал иметь виноградники... Больше даже, будучи ребенком, бедняга содержался взаперти в пансионе, как она - в монастыре. Все это притягивало Габриель к поэту. К тому же некие странности в его поведении... Вот, к примеру: однажды во время пышного приема у Коко он ни с того ни с сего покинул собравшихся и под проливным дождем бросился в парк собирать улиток... Не удивительно, что он снискал ореол "проклятого поэта", этакого Артюра Рембо послевоенных лет. Воистину, это была неординарная личность. Как и Габриель, которая отводила себе место среди ремесленников, а не среди художников, ему требовалось занятие для рук. Он обожал чинить что-нибудь, мастерить поделки... И наконец, вот главное: среди гостей Габриель образовалась общность людей с характером, одержимых абсолютом и бескомпромиссностью - никаких уступок! Но у Реверди эта тенденция столь ярко выражена, что сделалась почти патологической...

Нужно признать, что поведение поэта порою приводило в замешательство. Блестящий собеседник, он вдруг ни с того ни с сего умолкал на долгие часы, будто воды в рот набрал. Презирал деньги, но обожал роскошь. То он выглядит мизантропом, мечущим громы и молнии по адресу "всего этого бандитизма", как он называл жизнь в обществе, то вдруг выказывает почти наивное доверие к человечеству! То он по неделям торчит в особняке у Габриель, то вдруг срывается с места и мчится очертя голову на Монмартр, где его терпеливо дожидается верная Анриетт... Атеист, вольнодумец и гордец, он вдруг неожиданно чувствует себя осененным милостью божией и 2 мая 1921 года принимает крещение. Правда, его религиозный пыл не особенно отдаляет его от Коко, во всяком случае, тогда; но в нём замечается болезненная тенденция к самоизоляции и уходу в себя, которая с течением времени усиливается.




Кстати, он уже отошел от сюрреалистов. Их "автоматическое письмо", преклонение перед неконтролируемым литературным творчеством казались ему в высшей степени смехотворными... Плюс к тому его неприспособленность к жизни в обществе... Его жесткая непримиримость, безоговорочный отказ от всего, что навязывается "компромиссами", его помешательство на "правильности" приведут к тому, что в конце концов, несмотря на усилия обожаемой им Габриель, он всё-таки покинет её. Разве могло быть иначе? Ведь отсутствие любимого существа и есть для него главнейший источник поэтического вдохновения. Не он ли написал: "Неужели самый долговечный и прочный союз между существами - это преграда"? И он, движимый извращенной логикой, сознательно возводил эту преграду. 30 мая 1926 года он торжественно сжег на глазах друзей многие из своих рукописей. Затем он удалился в Солем, неподалеку от знаменитого аббатства, чтобы вести скромную жизнь в скромном домике со своей верной Анриетт. Но все же никогда Пьер и Габриель не позабудут друг друга, и, как мы увидим далее, их роман не закончился с их расставанием...

Не могло ли статься, что Реверди, покидая Париж и Габриель, усомнился в том, сколько она сделала для него? Она тайком приобрела у него рукописи. Она давала большие деньги издателям его стихов, чтобы те выплачивали их ему якобы как ежемесячные отчисления за авторское право (можно подумать, что почти безвестный поэт мог бы существовать на реальные авторские гонорары!).

В библиотеке Габриель имелись все сочинения Реверди в оригинальных и роскошно переплетенных изданиях, а также большая часть его рукописей. Читая посвящения, адресованные поэтом Габриель, осознаешь, что до самой своей смерти в 1960 году (а был ему 71 год) он не переставал испытывать к ней самые нежные чувства. Вот как он писал, например, в 1924 году: "Моей великой, дорогой Коко - от всего моего сердца, до его последнего биения". Но и 23 года спустя, в 1947 году, его отношение не меняется: "Милой и обожаемой Коко! Коль Вы дарите мне радость любить кое-что из этих стихов, вручаю Вам эту книгу! Пусть она дарит Вам нежный и спокойный свет, как лампочка у изголовья!" Его пыл усиливался памятью о том, чем он был обязан ей. Со своей стороны, Коко всегда считала Реверди величайшим поэтом своей эпохи. Она читала и перечитывала его стихи, подчеркивая карандашом строки и мысли, которые почитала особенно примечательными. Когда она обнаружила, что Жорж Помпиду в 1961 году вообще не включил его в "Антологию французской поэзии", её охватил один из самых яростных в её жизни приступов гнева. И часто в дальнейшем, когда в её присутствии хвалили талант Кокто (который она, кстати, уважала), она грубо обрывала говорившего, считая любую похвалу любому поэту, кроме Реверди, выпадом против него. Её бесило, что поэт оказался забытым.

10 января 1922 года. Одиннадцать часов вечера. На рю Буасси д'Англа открывается новый ночной бар, хозяин которого - Мойсе. Он дал ему название "Бык на крыше" по только что поставленному одноименному балету Кокто, и было очевидно, что этот последний - король торжества. Присутствовали многочисленные друзья поэта - Мися и Жозе Мария Серт, Поль Моран, граф и графиня де Бомон, новый приятель Кокто - двадцатилетний Реймон Радиге. (Этот молодой писатель, неподвижно застывший у стойки бара, скосив голову вправо и ввинтив монокль в глаз, уже приобрел тот упрямый и таинственный вид, который бывает от злоупотребления виски; он только что завершил "Дьявола во плоти".) Тут были Пикассо, княжна Мюрат, Макс Жакоб, Жан Гюго - правнук писателя, с супругой Валентиной, Серж Лифарь, карикатурист Сэм и музыканты - Сати, Орик, Пуленк, Онеггер и множество других.




В прокуренной атмосфере бара, увешанного произведениями живописи дадаистов, можно было услышать исполняемый на фортепиано Клеманом Дусе (который вскоре станет работать с Жаном Винером) модные в ту пору американские мелодии: "Мужчина, которого я люблю", "Черное дно" или же "Иногда я бываю счастлива...".

Здесь царил такой чарующий и волнительный для мысли климат, что Марсель Пруст, которому не суждено было провести здесь вечерок, не мог найти утешения: "О, как бы хотел я чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы хоть разок сходить в кино да в бар "Бык на крыше"!

Обнаружилось, что почти все гости нового бара - те же, что бывают и у Коко в особняке на улице Фобур-Сент-Оноре. Хотя она терпеть не могла куда-то выезжать, ей невозможно было игнорировать эти встречи с друзьями, и её "горячий и крестьянский" голос, как охарактеризовал его Морис Сакс, часто можно было услышать возле стойки бара. Этот же Сакс оставил нам поразительное воспоминание о Габриель двадцатых годов:

"Когда она появлялась, вызывал удивление её маленький рост. Она была очень худощава. Её чёрные жёсткие волосы были посажены низко, брови срослись, губы улыбались, а глаза блестели, но взгляд был резок. Одежда её почти вся была одного, очень простого фасона и главным образом чёрного цвета. Засунув руки в карманы, она начинала говорить. Начало её разговора было удивительно быстрым и стремительным". Не менее интересен и живописанный Саксом интеллектуальный портрет Коко:

"Её мысль следовала теме и развивалась до конца, ей не были присущи, как это часто бывает у женщин, склонность к резонерству, привычка брать свою долю в разговоре, останавливаться на всех сюжетах, о которых заходит речь, и ни одной темы не доводить до завершения. Нить мысли была ясна. В ней чувствовалось крестьянское упорство, которое было одной из черт её характеpa. Она была вполне уверена, решительно утвердительна в своих суждениях; её рассудок был словно вытесан из камня и покоился на неизменных основах. Казалось, она никогда не ошибается. Весь инстинкт её чуял истину. Она обладала высшей степенью чувства, позволявшего ей избирать лучшее, которое она распознавала даже в областях, ей незнакомых. Очень меткое замечание - стоит только взглянуть на перечень имен писателей и художников, которых она, не кончавшая коллежей, умела собирать вокруг себя и которым помогала и протежировала всякий раз, когда представлялась возможность. Редко случалось так, чтобы она не просила у хозяина "Быка" счета, которые Кокто с друзьями частенько оставляли неоплаченными, - она рассчитывалась по ним из собственного кармана, не затевая шума".

Помимо "Быка на крыше", знаковым символом тех безумных лет сделалась одна книга, символизировавшая дух и атмосферу эпохи и ставшая, как теперь говорят, бестселлером. В июле 1922 года в большинстве журналов можно было встретить такую рекламу:

"Прочтите книгу "Холостячка" ("La Garconne") Виктора Маргерита, которая оставит свой след в текущей литературной эпохе. Автор не останавливается ни перед какой дерзостью сцены и экспрессии... Перевернув последнюю страницу страстного, захватывающего романа "Холостячка", который, может быть, местами шокирует вас, вы обнаружите, что из множества низостей высвобождается чистая и возвышающая красота".




Героиня романа, 19-летняя Моника Лербье, происходит из добропорядочного общества. Оскорбленная предательством своего жениха, обманутая девушка устраивает всяческие дебоши, пристрастилась к наркотикам, пускается в многочисленные приключения - и обыкновенные, с мужчинами, и лесбийские связи, - предается бесконечным оргиям в веселых домах, но в конце концов встречает большую любовь в лице человека, который, веря в идею равенства полов, спасает её и берет в жёны. Потом он ходит с ней на собрания активисток женского движения...

Скандал, вызванный новинкой, был огромным. Гюстав Тери так писал о "Холостячке" в журнале "Эвр": "Эта вещь претендует называться шедевром, а на деле не что иное, как помойка". Автор был вычеркнут из списка кандидатов на получение ордена Почетного легиона. Но дело сделано: книга разошлась тиражом, превышающим 750 тысяч экземпляров.

Какой же тип женщины выведен на страницах романа? Короткие волосы, плоская грудь, брюки-клеш, как у моряков, в устах - сигарета в полметра длиной... В общем, близкий тому, который завоевал популярность с подачи Коко. Добавим, что в той форме элегантности, которую она превозносит, наблюдается некое смешение полов... В итоге "Холостячка" принесла Коко несравненную бесплатную рекламу. Перелистывая модные журналы той эпохи, видишь, что по всему физическому аспекту женщина сближается с мужчиной, зато мужской идеал феминизируется. Отныне мужчина решительно сбривает усы, бывшие ещё недавно символом его мужественности. Идеалом героя становится уже не воин-победитель, а прекрасноликий красавец, в котором мужское начало уже не являлось первостепенным качеством. Даже гомосексуализм, который был в ходу и в ту эпоху, перестал маскироваться, как в предвоенные годы. Напротив, благодаря некоему снобизму, присущему "извращенцам", они становились модными персонажами, как, например, Пруст, Жид или все тот же Кокто. Если первый предпочитал хранить сдержанность относительно своих вкусов, то последние двое афишировали их без всяких прикрас в "Коридоне" и "Белой книге". Словом, Коко Шанель умела раньше всех почувствовать дух времени и заранее согласовать свой стиль с эпохой. Стиль Шанель - это ярко выраженная женственность, соединенная с не менее ярким проявлением мужского начала. Двусмысленность торжествует - и в свете не стесняются судачить о взаимоотношениях между мадам Серт и Коко Шанель... не приводя тому ни малейших доказательств. Более ясен случай с Колетт, которая афиширует характер своих отношений с такой истой "гарсонной", как это тогда называлось, как маркиза де Бельбеф, не отказываясь в то же время и от амурных похождений с мужчинами; равно как и случай с признанной "амазонкой" Натали Барнэ и её подругой Рене Вивьен, открыто ставшими под лесбийские знамена.

В это время профессиональный успех Габриель упрочивается как никогда прежде. С 1920 года самые престижные журналы парижской высокой моды "Минерва" и "Фемина" становятся поистине антологиями творчества Шанель. Перелистаем наугад: "Леди Икс... появилась в отеле "Ритц" в муслиновом платье из шёлка-сырца с подписью "Шанель"... Шанель предлагает покупателям платье из длинных полос чёрного шёлка...




Для вечера она предложила платье из красной синели... Шанель конструирует из мехов, сочетая обезьяну с белой каракульчой. Вот ещё вечерний туалет, предложенный Шанель: узкое прямое платье из белого атласа, поверх которого надета вышитая и украшенная жемчугом прямая блуза..."

Законодательница мод упрямо насаждает короткие волосы к радости куаферов, которые без устали и жалости кромсают женские кудри по всей Франции. Самые пышные шевелюры, самые мягкие локоны летят на пол под щелканье ножниц. Мужья протестуют. Любовники ропщут: они понапрасну теряют время! На все - одно-единственное объяснение: мода! Кстати сказать, на той же рю Камбон, в доме под номером 5 (совсем недалеко от номера 31, как удобно!) заводит парикмахерскую куафер Антуан, ставший на службу новому стилю и быстро сделавшийся знаменитым (настоящее имя Антуана - Антак - уроженец Польши, создатель прически "a la garcon", совместно с Эженом Шюллером изобрёл красящие шампуни). "Стрижемся в час по десять раз", - живописно съязвил один хроникер по поводу новой практики.

Новые тенденции в женских прическах привели к появлению небывалых фасонов шляп. Коль скоро в результате стрижки a la garcon женская головка становилась совсем крохотной, стало легко сформировать высокий и узкий головной убор - колокольчик. А так как подобная шляпа надвигалась на голову до самых бровей, передний край ниспадал на глаза. Эти новинки быстро обрели большой успех, но их оценка не была единодушной. Никто из карикатуристов не поддел новую моду так язвительно, как Сэм, причем не только карандашом, но и пером: 

"А что касается шляп, то это просто бесформенные кастрюльки из мягкого фетра, в которые женщины погружают свои головы, натягивая обеими руками вниз до упора... Все исчезает, все поглощается этим эластичным футляром для головы: волосы, лоб, уши, щеки - до самого носа. В конце концов они приспособят для их надевания обувной рожок - если, конечно, кто-нибудь подаст им такую идею".

Но его записки, конечно, не помешали новому поветрию. Мода на шляпы-клеш и шляпы-колпаки оказалась неотразимой, и, несмотря на слабое сопротивление в арьергарде, докатилась и до самых отдаленных провинций...

В одежде опять-таки доминируют тенденции Шанель, в частности, в том, что касается талии. Пояс мало-помалу спускается ниже и ниже, благополучно останавливая свой спуск далее того места, где полагалось бы быть бедрам, исчезнувшим как по волшебству. У новых платьев - вертикальный силуэт, общая форма карандаша, а женские выпуклости исчезают - тут на помощь приходят повязки Вельпо, подавляющие непокорные груди. Нетрудно заметить, как этот стиль - случайно ли? - соответствует физическим данным его изобретательницы. Известно, что она отказывалась продавать наряды, которые не могла или не хотела бы носить сама. Да, так, первая клиентка дома Шанель - это она сама! О ней ходила такая байка: некий кутюрье, преданный адепт её стиля и в то же время страстный любитель розыгрышей, подменил во время демонстрации новинок двух-трёх девушек-манекенщиц мальчишками, а никто даже не заметил этого!




Несмотря на успехи Габриель, Поль Пуаре и не думал признавать себя побежденным. Решив бороться до конца с той, которая, по его словам, превращает женщин в "маленьких недокормленных телеграфисток", он множит пышные творения, используя тяжёлые ткани, окрашенные в яркие цвета, с рисунками и вышивками восточного типа - "туретчина", как тогда выражались...

Однажды вечером на премьере в "Гранд-опера", перегнувшись за барьер своей обитой пурпурным бархатом ложи, Габриель принялась созерцать туалеты зрительниц. Ей пришлось признать, что тут соперник обставил её. Слишком много в партере платьев, носящих печать этого пестрящего бреда. Одетые таким образом дамы получили в её устах прозвище "ряженые"... Наконец она воскликнула с раздражением: "Так дольше продолжаться не может! Я их всех переодену в черное!"

Назавтра же она окунулась с головой в реализацию своего нового проекта. В результате явится на свет знаменитое маленькое черное платье на каждый день - узкое прямое изделие из крепдешина с тщательно подогнанными рукавами, которое получит название "Форд от Шанель" и обретет такой же успех, как и автомобиль, сходящий с конвейера в Детройте. Так воплотилась её самая заветная мечта - сделать моду достоянием улиц.

Трезвый вкус, отличавший творения Шанель, ускорил наступление упадка творений Пуаре, которые сами по себе были превосходны, но более не соответствовали условиям жизни современной женщины. Имя Пуаре ещё блеснет весной 1925 года на выставке "Арт-Деко". Это он создал проект большого светящегося фонтана у входа. Ему также принадлежали три барки - "Любовь", "Наслаждение" и "Оргии" ("Amour", "Delices" и "Orgues"), пришвартованные к набережной Сены напротив места, где проходила выставка. Эти барки, украшенные огромными полотнами Дюфи, по вечерам блистали яркими огнями, и не кто иной, как Пуаре собственной персоной, одетый в пышный плащ и увенчанный адмиральской фуражкой, принимал обедающих в каюте одной из своих посудин.

Увы, двенадцать лет спустя, в 1937 году, этот человек, который устраивал самые пышные в Париже вечеринки, подкладывая настоящие жемчужины в устрицы, подаваемые его гостям, оказался совершенно разорен. Ни публика более не принимала моды, которые он пытался предлагать ей на суд, ни сам он более не понимал эпохи, в которую жил. Друзья, которые были с ним в годы процветания, теперь отвернулись от него. Преследовавшая его нищета была такой, что ему самому пришлось скроить и сшить себе пальто из старого банного халата. Он покинул этот мир в 1944 году; одним из последних способов, которыми он зарабатывал себе на хлеб, было чтение басен Лафонтена в маленьком кабаре в Каннах; какая же из них была его любимой? - "Стрекоза и Муравей"...

Декабрь 1922 года. В начале месяца на колоннах "Морриса" появилась желтая афиша, извещавшая о спектакле "Антигона", который будут давать на сцене театра "Ателье" - бывшего Театра Монмартра. Этот зал находился в конце небольшой затененной платанами площади со скамейками по краям, как раз на полпути от венчающей Монмартр базилики Сакре-Кёр к барам площади Пигаль с их горячими обитательницами. Не кто иной, как Шарль Дюллен, спутник танцовщицы Кариатиды, взял этот театр в свои руки и сделался его директором. Правда, на сей раз вниманию зрителей предлагалось не собственно творение Софокла, а его вольная переработка, сделанная все тем же Кокто. Музыку к нему Кокто заказал композитору из "Группы шести" Онеггеру, декорации - Пикассо, ну а за костюмами он обратился к Шанель.




Почему? Вот как он объяснит это со страниц прессы: "Потому что она - самая великая кутюрье нашей эпохи, а я не представляю себе Эдиповых девушек плохо одетыми". Точнее говоря, сама Габриель, предложив свою последнюю коллекцию, вызвала восхищение несколькими костюмами в античном духе, а для своего салона в Фобур-Сент-Оноре приобрела великолепный мрамор эллинской эпохи. Предложение Кокто было принято ею с радостью. Сам Дюллен выступал в роли царя Креона, сурового блюстителя законов своей страны, бунтарку Антигону, отстаивавшую ценности совести, играла греческая актриса Женика Атанасиу. Её спутник - не кто иной, как Антонен Арто - играл Тиресия...

Посовещавшись с Кокто, Габриель выбрала шотландку из грубой шерсти и джерси коричневого и кирпичного тонов. Костюм героини появился на удивление просто: Габриель набросила свой собственный плащ на плечи актрисы, и костюм родился в её воображении. Коко также надела на лоб владыке металлический обруч под золото, украшенный фальшивыми самоцветными камнями - вероятно, это было первое выдуманное ею изделие бижутерии. Она же убедила Кокто повесить на заднике сцены карнавальные маски, которые он сам раскрасит в белый цвет.

Так началось длительное сотрудничество поэта и кутюрье.

Однако на генеральной репетиции 20 декабря 1922 года случился скандал. Андре Бретон с друзьями, которые терпеть не могли Кокто, решили сделать спектаклю обструкцию и организовали вселенскую бучу. Бедный Кокто, который с рупором в руках один исполнял роль античного хора, принужден был с регулярными интервалами прерывать свои благородные сентенции и невозмутимым тоном произносить заклинание: "Удалитесь, мосье Бретон... Спектакль не будет продолжен, пока вы не покинете зал".

Тем не менее в конечном итоге спектакль выдержал добрую сотню представлений. Отметим один курьез, от которого, впрочем, вольный интерпретатор только выиграл: слабо подкованная в античной литературе публика приписала ему, Кокто, самые красивые сентенции Софокла и хлопала во все ладоши - до того они показались ей современными! Вот она, вечная правда классиков!

Публика восхищалась декорациями, созданными Пикассо. На фоне бескрайнего синего неба, какое бывает только за морем, художник нарисовал белые дорические колонны и стилизованные круглые щиты - позже эти же темы будут использованы и в Валлори. Зрители отметили также, помимо актерской игры Дюллена, греческий акцент Женики, делавший французский язык более звучным, чем обычно. Ну а завораживающая игра Антонена Арто в роли прорицателя Тиресия по-особому покорила зрителей.

Отклики прессы - сравнительно малочисленные, несмотря на успех спектакля, - создали Шанель настоящий триумф. На этом деле она выиграла больше, чем Кокто, Дюллен, Онеггер и даже Пикассо. Особой похвалы удостоился плащ из груботканой шерсти, удивительно подчеркнувший чистое лицо Антигоны с белым макияжем, подведенными чёрными глазами и обритой наголо головой. Не случайно самые знаменитые фотографии появились тут как тут. И среди них - прославленный мастер Мэн Рей, отщелкивающий кадр за кадром.




Перелистаем февральский номер журнала "Вог" за 1923 год, который в ту пору пользовался большим авторитетом в мире искусств: "Эти платья из шерсти натуральных тонов создают впечатление античных одежд, обретенных спустя века..." И далее: "Это блестящее воспроизведение древности, в котором заметно озарение ума".

Эта статья задала общий тон откликов прессы - она показала, какого уровня теперь достигла Шанель, и не только в сравнении с другими мастерами высокой моды, но и в целом в контексте культурного общества: она сделалась в нём бесспорным авторитетом.

Успех Габриель на костюмерном поприще был столь внушителен, что всего несколько месяцев спустя Кокто и Дягилев снова обратились к её таланту. На сей раз речь шла не о пьесе, а о балете, точнее, веселой оперетте без слов во вкусе Оффенбаха. Называлась вещица "Голубой экспресс" - сюжет придумал Кокто, а за постановку взялся Дягилев.

Почему же "Голубой экспресс"? Так назывался курьерский поезд-люкс, курсировавший между Парижем и Лазурным берегом и высаживающий в сей модной курортной местности десанты элегантных прожигателей жизни. Желая написать сатирическую и забавную картину нравов эпохи, Кокто направил острие своего разящего пера на спортсменов-жиголо и вращавшихся в их среде юных вертихвосток. Он написал их такими, какими наблюдал на хорошо знакомых ему пляжах Лазурного побережья, где уже несколько лет считалось хорошим тоном проводить лето. Кокто наверняка подразумевал Жуана ле Пена, только что создавшего славу Фрэнку Джей-Гоулду, сыну короля американских железных дорог, который настроил там казино, шикарных отелей и ночных кабаре.

Вскоре туда хлынула богатая, жаждавшая развлечений клиентура, мурлыкавшая такой вот куплет о последнем успехе года: "Juan le Pins, Juan le Pins, Veux-lu rester au masculin?" (Жуан ле Пен, Жуан ле Пен! Хочешь ли остаться в мужском роде?)

Музыку Дягилев заказал Дариюсу Мийо, хореографию - сестре Нижинского Брониславе, а декорации - скульптору-кубисту Анри Лорану, который никогда не видел моря, но тем не менее придумал забавные кабинки для пляжа - угловатые, с усеченными конструкциями! А для ставшего знаменитым занавеса увеличили гуашь Пикассо, изображавшую двух растрепанных великанш, бегущих по галечному пляжу под радостным небом вдоль кромки моря, для которого художник не пожалел яростных и величественных синих красок.

А Габриель досталось одеть в костюмы персонажей, которые вдохнут жизнь в этот балет нового жанра, - их свыше трёх десятков.

Речь зашла о костюмах спортивного типа, ибо пантомимные сцены изобиловали акробатикой и гимнастическими фантазиями. Вспоминая своё довилльское прошлое, Коко в изобилии использовала любезное её сердцу джерси. Для выступавшего в роли Красавчика молодого англичанина Энтона Доулина - бархатный взгляд, чёрные напомаженные волосы, расчесанные на прямой пробор - истый тип жиголо тех безумных лет! - одели в майку атлета. Танцовщику Войцеховскому, которому досталась партия Игрока в гольф, Шанель показала фотографию принца Уэльского, слывшего образцом элегантности. Игрок облачился в твидовые брюки для гольфа, пуловер и носки с горизонтальными полосками. Под пуловером - белая рубашка и аккуратно завязанный галстук. Да, это был успех!




Над выбором модели для Чемпионки по теннису Коко долго не думала - вполне естественно, её выбор пал на знаменитую Сюзанну Ланглан, ставшую чемпионкой в пятнадцать лет и хорошо известную на Уимблдоне. Необыкновенные прыжки, благодаря которым она брала любые мячи, снискали ей огромную популярность и во Франции, и по другую сторону Ла-Манша. Беда только в том, что Бронислава Нижинская, которая, кроме хореографии, взяла на себя эту роль, имела мало общего с моделью... Коренастая, приземистая - что в ней от амплуа Теннисистки? Головная повязка, которую носят спортсменки, в данном случае не в помощь... И однако же, приложив старание, она добилась в этой роли совершенства.

А костюм "Прекрасной Купальщицы" - Лидии Соколовой - был так элегантен, что и доныне экспонируется в Музее Виктории и Альберта в Лондоне.

Среди танцовщиков Габриель обратила внимание на талант молодого красавца девятнадцати лет, с удивительным телом и очевидными дарованиями. Он приехал прямо из Киева и звался Серж Лифарь. Коко обратила на него внимание Дягилева, став юному исполнителю "крестной матерью"; ну а блистательная карьера Лифаря хорошо известна. До самой смерти Коко они останутся верными друзьями.

Итак, 13 июня 1924 года на одной из самых элегантных сцен Парижа, в театре "Шанз-Элизе", состоялась премьера "Голубого экспресса". Спектакль возымел большой успех - на него толпами повалили художники, аристократы, крупная буржуазия из Франции, Англии и Италии. Ещё до начала спектакля раздавались восторженные возгласы в адрес занавеса Пикассо, заглушая музыку фанфар, написанную специально по сему случаю Жоржем Ориком. В зале толпились лучшие клиенты Габриель, о чем свидетельствует светская хроника парижской прессы тех дней, - там побывали почти все баронессы Ротшильд, начиная с той самой Анри, которая отказалась делать заказы у Пуаре, предпочтя Коко, но также и весь Фобур-Сен-Жермен с его клиентурой, словно сошедшей со страниц романов Пруста - обретшие плоть и кровь Германты, Норпуа и Шарлю; меценатки из Англии и США, как, например, Нэнси Кьюнард или княгиня де Полиньяк, урожденная Зингер, не считая русских графинь, уцелевших от массового истребления и нашедших работу у Шанель, благородные испанки - клиентки дома в Биаррице... И даже мосье из Руалье (читай - Мулена), помнившие её по тому периоду, который она сама была бы рада забыть навсегда...

Когда в 1926 году Кокто показал в Театре искусств (впоследствии - театр "Эберто") на бульваре Батиньоль своего "Орфея", он снова обратился к Шанель за костюмами для своих персонажей, как, например, актрисы редкостной красоты, выступавшей в роли Смерти. Три года спустя, в 1929-м, она будет одевать артистов спектакля "Аполлон Мусагет", в создании которого принимали участие также Дягилев, Стравинский и Баланчин, а в 1937-м - артистов спектакля "Рыцари Круглого стола", для которого она создала, помимо прочих, костюм Жана Маре из парчовой ткани - золото с белым, - такой же, как материал для папских риз! Забавное совпадение - панталоны актеру расписывал молодой стилист по имени Кристиан Диор! Но из всех пьес, в которых участвовала в качестве костюмера Коко Шанель, более всего толков вызвал предшественник "Рыцарей Круглого стола" - "Царь Эдип" по пьесе Софокла. Как одеть 23-летнего Жана Маре, назначенного на главную роль?




Мнение Кокто было непоколебимо: артист столь красив, что скрывать его красоту от публики было бы непростительным. По согласованию с Кокто, Габриель решила подчеркнуть скульптурную пластику молодого артиста, выпустив его на сцену почти нагим - только отдельные полосы из белой ткани скрывали его торс.

По сему поводу пресса разделилась на два лагеря. В одном метали громы и молнии по поводу такого бесстыдства, в другом - находили остроумной и изобретательной идею Габриель, которая так блистательно одела - или, если хотите, раздела - красавца-актера.

Означает ли это, что отношения между Кокто и Габриель навсегда останутся безоблачными? Во всяком случае, надолго, тем более что в этом сотрудничестве у каждой стороны был свой расчет. Конечно, никакой материальной выгоды Коко от этого не получала, более того, сама оплачивала изготовление костюмов и покупку дорогостоящих тканей. Но участие в создании шедевров, о которых потом говорил весь светский, интеллектуальный и артистический Париж, возносило её на такую высоту в обществе, на которую не смел бы претендовать никто из её коллег.

Кстати, имеются бесспорные доказательства её вполне бескорыстной дружбы с Кокто. Она дважды устраивала ему бесконечные курсы лечения, в которых так нуждался его отравленный опиумом организм: случалось, что в иные периоды своей жизни он выкуривал в день до 60 трубок сего зловещего зелья, что совершенно парализовало его творческие силы. А оплачивать из своего кармана эти безумно дорогие курсы у него не было возможности. Когда же в 1937 году Кокто поселился на рю Камбон в отеле "Кастилия" и обедал там в ресторане, Габриель инструктировала метрдотелей "не докучать Кокто счетами", а отсылать прямо к ней в бухгалтерию. Если она находила поэта угнетенным, то устраивала ему двух-трехнедельный отдых в отеле "Ритц": нужна же поэту разрядка!

При этом Габриель, достигшую громкой славы, возмущала почти полная безвестность, окружавшая боготворимого ею Реверди. Реверди же, со своей стороны, презирал Жана Кокто... Добавим к вышесказанному, что, хоть ей и доставляло радость вручить чек нуждающемуся другу, она терпеть не могла, чтобы у неё клянчили деньги. Уступка выглядела бы в её глазах не актом щедрости, а актом слабости. Так, в 1938 году Кокто столкнулся с тем, что директора театров один за другим отвергали его детище - пьесу "Ужасные родители". Будь у него свободных 32 тысячи франков (около 90 тысяч франков на теперешние деньги), он мог бы снять Театр Эдуарда VII и поставить там свою новую пьесу, но этих денег у него не было. Бедняга угрожал наложить на себя руки, как в своё время поступил его отец. Видя своего друга в таком ужасном состоянии, Жан Маре без его ведома позвонил среди глубокой ночи Коко и объяснил ей ситуацию. Та была в негодовании - она ведь не баклуши бьёт, она работает! Встает чуть свет. И её ещё смеют будить среди ночи и требовать денег! Нет, нет и нет! Об этом не может быть и речи. По счастью, директор театра "Амбассадор" Роже Капгра и его подруга - комедийная актриса Алиса Косеа согласились поставить пьесу. О том, какой она обрела успех, достаточно известно.

Кстати, Габриель терпеть не могла, когда злоупотребляли её щедростью. В 1928 году она устроила Кокто курс лечения в роскошной клинике в Сен-Клу. Курс начался 16 декабря. И что же, поэт застрял там на целых три месяца! При этом он был вовсе не таким больным, как притворялся: он даже смотался в Париж, чтобы прочитать перед французским обществом свою пьесу "Человеческий голос" (которая впоследствии выдержит большее число представлений из всего его репертуара). После этого он как ни в чем не бывало вернулся в Сен-Клу, будто собирался провести там остаток дней своих. Когда Коко, вернувшись из путешествия, заглянула в Сен-Клу проведать своего протеже, то нашла его в превосходном настроении. Зато нетрудно представить себе, каковы были её чувства, когда ей вручили счет за клинику - он был колоссален! А Жан к тому же жил на широкую ногу, принимал многочисленных гостей - тут и его тогдашний любовник Дебор, и Жуандо, и Кристиан Берар, и Андре Жид - и одновременно успешно работал над новым сочинением! Он был вполне здоров!




- Вы могли бы и вернуться домой, - упрекнула его она.

Но Жан ничего и слышать не хотел. К себе? Это как следует понимать? К своей матери на рю Анжу, когда он разменял пятый десяток? Или в убогий гостиничный номер - "комнату висельника", иначе не скажешь? Как там работать? Ещё хуже заболеешь! Тем более что Жак Шардонн от имени издательства "Сток" предложил ему, после успеха "Большого скачка", засесть за новый роман.

Коко пошла своему любимцу навстречу и позволила остаться в клинике ещё на несколько недель. И не ошиблась - назавтра же Кокто вывел пером на бумаге строчки: "Квартал Монтьер расположился между рю Амстердам и рю де Клиши..." Это были первые строки его романа "Ужасные дети". Позже он скажет, что это был самый ценный плод его пребывания в клинике - ведь он по-настоящему так и не вылечился...

Да, нелегко быть меценаткой... Порою эта роль бывала и неблагодарной.

В декабре 1923 года внезапно заболевает двадцатилетний Реймон Радиге. В тяжелом бреду и ознобе лежит он в гостинице "Фойо" на рю де Турнон. Обожавший его Жан Кокто в ужасе; его личный врач пытается отпоить больного грогом, но все напрасно. Тогда он обращается за помощью к Коко - нельзя ли пригласить к больному профессора Далимье? Медицинское светило тут же спешит к больному и выносит приговор: тиф в последней стадии. Увы, помочь нельзя было ничем, и на рассвете 12 декабря, в полном одиночестве, больной умер. Жан в прострации - он не хочет видеть своего друга мертвым и, вернувшись в квартирку своей матери, захлебывается от рыданий на маленькой медной кровати... Он также будет не в состоянии прийти на похороны, как это сделали Пикассо, Мися, Габриель и чернокожие музыканты из "Быка на крыше", которым так часто приходилось видеть этого "маленького человечка", как они его называли...

Коко долго упрекала Жана Кокто за то, что тот не пришёл проводить друга в последний путь.

Строгая к себе самой и наделенная железной волей, она была не способна понять малейшей слабости в другом. В церкви Сент-Оноре-д'Эйло гроб с телом автора "Дьявола во плоти" поместили в поперечный неф; он был весь обит белой тканью, поскольку покойный не успел достигнуть совершеннолетия, и на крышку был возложен букет алых роз; также белыми цветами был целиком убран катафалк, белыми были чепраки коней и колесница, которая везла гроб до кладбища Пер-Лашез.

Все огромные расходы по волнительной скорбной церемонии взяла на себя Габриель - возможно, напрасно она это не афишировала, потому что слова благодарности достались её польской подруге...

Но Кокто прекрасно знал, кто в действительности явил такую щедрость. Храня верность в дружбе, он часто вспоминал о том. Так, например, когда в 1934 году в Театре комедии на Шанз-Элизе решили поставить "Адскую машину", Луи Жуве упрямо настаивал на том, чтобы заказ на костюмы и бижутерию был отдан мадам Ланвен, с которой он активно сотрудничал. Он даже убедил её начать работы. Но Кокто на этот раз не дал ни малейшей слабины и настоял на том, чтобы заказ достался Коко Шанель:

- Вы как это себе представляете! - сказал он постановщику. - Коко Шанель снабжает меня роскошными материалами и бижутерией на многие тысячи франков, а я ей: "Больше в ваших услугах не нуждаюсь"? Этого вы, что ли, от меня хотите?

Но понадобились длительные переговоры с Жуве, чей характер был отнюдь не подарок, чтобы костюмы и бижутерия были поручены именно Шанель. Эскизы для них были созданы Кристианом Бернаром.

И не кому иному, как чувствительному, интуитивному Кокто, прекрасно знавшему Габриель, суждено было оставить один из самых точных её портретов. Коко, по его словам, "со своими вспышками гнева, приступами злости, баснословными драгоценностями, своими творениями и своими причудами, своими крайностями и своими любезностями, как и своим юмором и своими щедротами, слагается в уникальную личность — привлекательную, притягивающую - и в то же время пугающую, чрезмерную... но в конце концов человечную!"