парфюмерия: ароматы, рейтинги, бренды, новости, персоны, события...

«Коко Шанель»
Глава 4: Руалье - ноги в стременах


Коко Шанель.

Компьень. Вокзал. 1907 год, вечер. "Малышка Коко", как её называет Этьен, выходит из своего вагона третьего класса. Багаж у неё очень скромный: на лето - дамский костюм из альпаки, на зиму - костюм из шевиота, вот и весь её гардероб. Ну и ещё "собственная кожа старой ведьмы", как она сама говорит. Пригласивший встретил её на вокзале и отвез в Руалье в своем легком экипаже-тильбюри. Когда экипаж остановился перед импозантным порталом аббатства, его пассажирка застыла от изумления... Как не похоже на те лачуги, в которых ей доводилось ютиться, едва миновала пора малолетства! Отворилась дверь, ведущая в главное здание, - и взору открылась великолепная лестница XVII века с перилами из кованого железа, а над нею - портрет первой аббатисы Руалье, мадам де Лобеспин.




- Её звали Габриель, точно так же, как и тебя, - смеясь, заметил Этьен.

Но, конечно, не из-за этого он отвел ей лучшую комнату - комнату самой аббатисы. О да, жилье у неё и впрямь было великолепным - с пышным декором, богатой мебелью, серебряными канделябрами, старинными портретами... Все это произвело живейшее впечатление на молодую женщину. Когда же Этьен отворил дверь предназначенной для неё изысканной ванной комнаты, она долго не могла прийти в себя - ведь в её глазах признаком роскоши почиталось уже наличие простого таза для умывания и кувшина с водой к нему.

Автор не ставит здесь целью проникновение в альковные секреты, но все же правомочен вопрос: а какова в действительности была природа отношений, объединивших Этьена и его гостью? Как мы видели, она называет его прекрасным товарищем, да и позднее будет говорить о нём в тех же терминах, уточняя, что никогда не любила его. Со своей стороны, Этьен десятилетия спустя никогда не будет говорить о ней как о своей любовнице. Есть основание думать, что она и впрямь не была таковою до того, как он поселил её в Руалье. Но при той свободе отношений, которая там царила, трудно предположить, чтобы их отношения по-прежнему оставались платоническими, даже если они были лишены подлинных любовных чувств. Их связь была лишена хитросплетений и ненужных сложностей. Не так ли обыкновенно бывает между спортсменами? Вообще же Этьен, веселый богатый холостяк, коллекционировал любовниц, не придавая приключениям большего значения, чем они того заслуживали. Но в лице Габриель ему открылась не просто прелестная молодая женщина, но самобытная личность, занимательная благодаря остроте рассуждений и ко всему прочему заинтересовавшаяся конным спортом, что являлось в его глазах существеннейшей добродетелью.

Кстати, он вовсе не собирался предлагать Коко роль хозяйки дома. В его глазах это значило бы придать ей слишком большую важность в своей жизни. Да и сама Габриель была далека от мечтаний об этих утомительных функциях. Годы спустя Этьен вспомнит, в какое замешательство приводил его стиль жизни Габриель в начале её пребывания в Руалье: залеживалась в постели за полдень, у подушки - большие чашки кофе с молоком, под подушкой - бульварные романы по четыре су... Такой лени он ни в ком не видывал сроду! Но в её-то представлении это была как раз та жизнь, какую полагается вести обитательницам замка. Она с лихвой вкусила беготни за грошовым заработком, материальных затруднений, неуверенности... Хватит с неё! До сих пор она жила, постоянно напрягшись... Теперь появилась возможность расслабиться всем существом...

Но вот она, наконец, поднялась с постели, слышит звон колокола - это приглашают в столовую, где собираются друзья Бальсана, которые частенько наезжают к нему в Руалье и гостят у него. Все они помешаны на лошадях и по большей части являются в сопровождении своих любовниц. Таковы барон Фуи и его тщательно скрываемая от семьи "подружка" - хорошенькая Сюзанн Орланди, тренер Морис Кайе со своей прелестницей мадемуазель Форшемер, граф Леон де Лаборд.




Не забудем и о примечательных гостьях. Бывало, к портику аббатства величественно подкатывала щегольская лакированная коляска Эмильенн д'Алансон - одной из "трёх великих", как называли самых знаменитых кокоток той поры (две остальные - Лиан де Пужи и прелестная Отеро). В возрасте тридцати семи лет Эмильенн решилась на сценический дебют - представила в Зимнем цирке номер с дрессированными кроликами. Обыкновенные белые кролики с розовыми глазами, украшенные воротничками из гофрированной бумаги. У неё в ту пору был такой развязный вид, что один из критиков бросил упрек: "Как же ей недостает неопытности!"

Однажды ей в гримерную принесли букет орхидей, из которого выпала визитная карточка: "Герцог Жак д'Юзес". Так было положено начало связи, которая перерастет в оглушительный скандал... Влюбившись по уши в Эмильенн, дочь консьержки с рю де Мартир (улица Мучеников в Париже), наследник одного из самых благородных французских семейств бросил к её ногам все своё состояние, так что мать-герцогиня сочла за благо выслать его в Конго, подальше от опасной куртизанки. История, увы, закончилась печально: молодой герцог подхватил в Африке тяжелую лихорадку, которая и сразила его.

Но перечень скандальных побед Эмильенн на сем не завершается. Когда она выступала в "Фоли-Бержер" в роли маленького пажа, играющего на гитаре, ей удалось склонить к своим ногам самого короля Бельгии. Владыка тайком ездил к ней в Париж на свидания, назначавшиеся в маленькой наемной квартире на рю д'Артуа, по противоположной стороне которой в это время топтались агенты в штатском...

Самому Этьену Бальсану также довелось пережить мимолетное приключение с Эмильенн. Однако, в противоположность своим предшественникам (и последователям), ему удалось вырваться из её цепких когтей прежде, чем она успела пустить прахом его состояние или даже отщипнуть от него хотя бы кроху. Этот подвиг не только стяжал ему восторги товарищей, но и заинтересованное уважение - и больше даже искреннюю дружбу самой Эмильенн. Отсюда и частые визиты её к Этьену при полном отсутствии ревности в отношении Габриель, в которой она ценила оригинальность мышления и манеру держаться.

Что же касается самой Коко, можем ли мы назвать её содержанкой? В общем, да. Но с позиции той эпохи это нельзя было утверждать столь категорично, поскольку Этьен отнюдь не обращался с нею как с таковою. Не могло быть и речи, чтобы он пустил по ветру свои капиталы, желая сделать её самой элегантной из современниц. Драгоценности? Он и не думал предлагать их ей, да Коко и не намекала на то. Напротив, она отвергала всю ту роскошь, которая, как она считала, деклассировала её. Наша горничная была благодарна Этьену за то, что в его намерения не входило превращать её в кокотку - вроде тех украшенных султанами особ, которых титулованные покровители катают в пышных экипажах по авеню дю Буа (ныне авеню Фош). Она слишком горда, чтобы принять то, что является в её глазах худшим из унижений.




Конечно, у Габриель не было столь живой страсти к конному спорту, как у Этьена и его друзей, но не было и отвращения. И коль скоро этому спорту была посвящена вся жизнь тесной компании в Руалье, она решила во что бы то ни стало сделаться превосходной кавалеристкой. Не это ли самый приятный из всех возможных путей проводить жизнь? И, кроме того, она столько лет считает труд и волю самыми существенными добродетелями, призванными управлять её существованием. Дело не столько в моральных соображениях, сколько в том, что это - единственное эффективное средство заявить о себе, которое потерпит её гордость. Никому ничего не быть должной, не зависеть от кого бы то ни было - такова была суть её кредо, которому она останется верна всю жизнь.

Усилия, предпринимаемые Коко, чтобы стать лучшей кавалеристкой Руалье, не могли не дойти прямиком до сердца Этьена. Конечно же, давая ей уроки, он проявит максимум заботы. А она в ней ой как нуждалась - что бы она там ни заявляла вначале, она была здесь полным профаном. Садясь на лошадь в первый раз, она вцепилась в гриву, а животное, растерявшись с непривычки, пустилось с места в галоп, что повергло честную компанию в хохот.

- Ну, хватит строить из себя клоуна! - прокомментировал Этьен, который, хоть и рад был любому поводу похохотать, не терпел профанации в данной области. - Тебе потребуется "амазонка" (длинное суконное платье для верховой езды, укороченное с одного боку и застегиваемое на пуговицы до самой шеи), - добавил он. - А пока тебе её сошьют, Сюзанн одолжит тебе свою.

- А может, ещё и цилиндр? Или уж сразу треуголку? - смеясь, парировала Габриель.

Она сразу стала учиться садиться на лошадь по-мужски. Теперь ей были нужны кожаные сапоги и кавалерийские штаны - но это было ей не по карману. Впрочем, юная прелестница и здесь нашла выход. Тренируясь в конюшнях и общаясь с конюхами (с которыми она чувствовала себя в своей тарелке, ведь почти все они были выходцами из крестьянской среды), обратила внимание, что ей бы очень подошли мужские брюки - это избавит её от необходимости покупать шикарные сапоги из рыжеватой кожи, в которых щеголяют её друзья. Такие сапоги стоят состояние, а мысль попросить денег у Этьена приводила Габриель в ужас. Она отправилась к портному из Лакруа-Сен-Уана, который держал мастерскую у края тренировочной площадки и обслуживал в основном скромную публику из конного мира: конюхов, гарсонов, прислуживающих в конюшнях... Явившись в мастерскую, она извлекла из сумки пару брюк, которые показались ей особенно элегантными и которые она одолжила у состоявшего на службе Этьена конюха-англичанина.

- Можете сшить такие же и в таком стиле? - спросила она.

- Мадам, надо, чтобы ваш муж явился лично. Мне же нужно снять мерки.

- Так это для меня, мосье!

- Для вас? - ошеломленно воскликнул портной.

- Точно так, для меня.

- Но дамам это не к лицу! - сказал он, ошарашенный и возмущенный.




Давая понять, что ответ не произвел на неё ни малейшего впечатления, Коко повторила свою просьбу с таким авторитетом в голосе и взгляде, что портной вынужден был капитулировать. Конечно, она сумасшедшая, эта клиентка, но ведь платит не торгуясь!

Отныне Габриель, оставив привычку залеживаться в постели за полдень, с невероятной энергией и прилежанием стала брать уроки у Этьена, делая все, чтобы доставить ему удовольствие.

Каждое утро на заре, будь хоть дождь, хоть ветер, она со всеми остальными членами компании вела лошадей на тренировку. Со своей стороны, она училась определять их ценность, как и ценность жокеев, которые их выезжают. Она быстро научилась правильно держаться в седле, запоминая, как десять заповедей, рекомендации Этьена: "Представь-ка себе - если ты способна на такое, - что ты держишь в руках пару драгоценных фарфоровых ваз и не можешь ни за что схватиться, чтобы удержаться". ...Полстолетия спустя Коко ещё будет помнить эту живописную формулу - больше даже, она находила в воспоминании о ней некое удовольствие. Она и сама давала ему рекомендации:

- Когда скачешь в дождь, закрывай один глаз! Если залепит лицо грязью, останется чем смотреть на дорогу...

В какие-нибудь несколько месяцев Коко стала замечательной кавалеристкой. Её молниеносный прогресс произвел живейшее впечатление на Этьена и его товарищей. Что ж, у неё врожденный талант к этому спорту? Да, конечно, но к тому же ещё и страсть, упорство и гордость. Она хочет сделаться лучшей, и это ей удаётся.

С этого времени Габриель по-настоящему становится частицей группы. Тем не менее по-прежнему оставалось одно "но". Если в Руалье приезжал в гости кто-либо из членов семьи кого-нибудь из здешних мосье, то, понятное дело, любовницы не принимали участие в торжественных обедах, даваемых в честь гостей. Бальсан и его друзья не на шутку боялись шокировать своих близких, пугались возникновения щекотливых ситуаций, могущих привести к скандалам... Нельзя сказать, чтобы им было приятно так поступать, но приходилось считаться с социальными условностями, которым никто из них не готов был объявить войну.

В подобных случаях Коко и других юных леди сажали за один стол с конюхами и жокеями. Ещё одна горькая пилюля - им равным образом запрещен вход на трибуны для владельцев лошадей и других почетных гостей на ипподромах. Место Коко и её товарок по социальному положению - среди всякого сброда: зрителей, ставящих по маленькой, поливальщиков, букмекеров, карманных воришек и их жертв и прочих толп одуревших провинциалов, словно сошедших со страниц "Ставки" Лабиша, всяких сельских сумасшедших и разных прочих блаженных...

Унизительность ситуации не всегда была слишком очевидной для Коко, даже при том, что она знавала унижение и в иных формах - и в сиротском приюте в Обазине, и в институте Богоматери. Но это только укрепляло в ней решимость - нет, не взбунтоваться, она уже трезво смотрит на вещи, - а уйти от судьбы с гордо поднятой головой.




Жизнь группы подчинялась ритму скачек на ипподроме в Компьене, но в ещё большей степени - в Шантильи, в Лоншане, в Венсенне, в Мезон-Лафите, в Трембле, в Отейле или в Сен-Клу. Несколько раз в неделю уютная компания садилась на поезд до Парижа. В купе царили шутки и веселье, здесь обсуждали скачки, комментировали со "Stud-book" в руке (Генеральный регистр чистопородных лошадей, в котором отмечены все, начиная с XVII века, потомки трёх арабских эталонных жеребцов, выращенных в Англии) породы участвовавших в состязаниях лошадей. Порою это так надоедало Габриель, что она задавалась вопросом: а она-то здесь при чем? К счастью, в купе ещё играли в карты. Стелили на коленях шотландский клетчатый плед - вот вам и ломберный столик.

Время от времени случалось ездить и подальше - в Довиль, в По, в Ниццу, ибо лошади под вымпелами Этьена выступали повсюду.

Ну а когда засиживались в Руалье, жизнь текла по строго заведенному ритуалу. После завтрака на залитую солнцем террасу выносились кресла и шезлонги, предназначенные для Этьена и его друзей. Здесь читали и комментировали "Эксельсиор", "Голуа", или "Журналь". Женская половина более интересовалась светской хроникой и модой. Со страниц журналов можно было узнать, например, что "баронесса де Икс одевается в вечернее платье из мягкой розовой, расшитой золотом парчи, драпированное спереди и собирающееся в складки на крохотных ножках, обутых в туфли из сукна с золотой вышивкой", или что мадам С, "собираясь на прогулку в автомобиле, мелкими зябкими жестами кутается в шикарное атласное манто песчаного оттенка с воротником из голубой шиншиллы - этот мех сойдет разом и за соболя, и за норку. Это манто окажет своей хозяйке неоценимые услуги в час, когда заходит солнце и внезапно становится прохладно и свежо".

Подобное чтиво вызывало смех у Габриель. Всего-то дела - одеться для прогулки, а сколько кривлянья, сколько жеманства! Вся её земная суть готова была взбунтоваться. И ведь речь идет ещё о дамах света!.. А что сказать об экипировке кокоток, которой "Голуа" уделял особое внимание, описывая во всех подробностях! В своих "Портретах-воспоминаниях" Жан Кокто с тонкой иронией пишет об этом убранстве, которое обескуражило не одного соблазнителя: "Ох уж эти доспехи, латы, железные ошейники, футляры! Этот китовый ус, эти петлицы, наплечники, наколенники, набедренники, наладонники, эти корсажи, недоуздки из жемчугов, букли из перьев, перевязи из атласа, бархата и драгоценных камней, и самые настоящие кольчуги! Ох уж эти рыцари из тюля, лучей и ресниц, эти священные скарабеи, украшенные клешнями из спаржи, эти самураи в соболях и горностаях, эти кирасиры наслаждений, которые чуть свет уж кличут могучих служанок, чтобы те помогали им расфуфыриться! И затем предстают перед очами своих повелителей, точно жемчужины, не способные найти выхода из своих раковин!.. Идея раздеть одну из подобных дам явится дорогостоящим предприятием, для осуществления которого, придётся набраться сил, как для переезда на новую квартиру".




Таков портрет Эмильенн д'Алансон, пожалуй, наименее карикатурной из всех ей подобных... Со своей стороны, Габриель решительно отвергала саму мысль о принадлежности к этой категории личностей. Кстати сказать, и наряды, которые носили эти дамы, ей были не к лицу. Она даже как-то попробовала примерить несколько туалетов Эмильенн перед большим зеркалом у себя в комнате... Нет, это решительно не по ней. У неё просто нет необходимых для этого физических данных. Знаменитый абрис в виде буквы "s", который так ценился нашими прабабушками, ей недоступен...

А что сказать о модном в ту пору корсете, напялив который приходилось звать крепкорукую камеристку, чтобы безжалостно стянула тебе тело?! Даже при том, что самому Пуаре захотелось облегчить данный аксессуар, эпоха по-прежнему считала его обязательным. Сама мысль о том, чтобы испытать на себе это орудие пытки, вызывала у Коко отвращение. Как-то вечером она позабавила собравшихся в салоне друзей тем, что зачитала высокопарным тоном определение идеального корсета, каковое только что откопала, перелистывая номер "Голуа": "Чтобы силуэт женщины был по-настоящему элегантным, необходимо, чтобы корсет искусно формировал талию. Он должен прилегать точно к телу, не оказывая давления на деликатные органы ("Какие органы?" - спрашивала она невинным тоном.). Он бережет молодую женщину от усталости, причиняемой несколько волнительным повседневным существованием ("Ох, ох, ох!" - воскликнул Этьен). И наконец, он предохраняет молодую женщину от опасностей, множащихся с угрожающей скоростью вокруг её юной красоты" (это последнее замечание потонуло во взрыве хохота).

По мнению самой Габриель, хорошо развитая мускулатура стоит любого корсета. Эту мускулатуру она уже приобрела ежедневной тренировкой по выездке. Она по многу часов проводила в седле, с наслаждением и до изнеможения объезжая Компьенский лес, где ей были знакомы все тропинки, все уголки. Уже будучи в почтенном возрасте, она призналась друзьям: "Если бы мне принесли оттуда веточку, одну только веточку... Я бы тут же узнала её по запаху".

Но если конный спорт и бега не составляли более секрета для Коко, если теперь она чуть расширила свои познания об обществе и стала вхожа в те круги, которые прежде наблюдала лишь мельком, нельзя сказать, чтобы это послужило обогащению её культуры в целом. Окружавшие её спортсмены интересовались исключительно миром ипподромов и конюшен и всем к этому относящимся. Возможно, они сохранили в голове какие-то крохи классического образования, но ничто из того, чему их когда-то учили в школе, не пробуждало в них ни малейшего любопытства ни к литературным новинкам, ни к модным веяниям в театре. Об искусстве авангарда, которое несколько лет спустя так заинтересует Коко, мы не будем здесь вести и речи. Кстати, друзьям Коко и в голову не приходило вечером после бегов отправиться поаплодировать пьесам Федо, которые, конечно же, подарили бы этим весельчакам немало блестящих минут смеха. Столь же безразличным было их отношение и к музыке, и к живописи - имена Ренуара, Боннара, Дебюсси были для них не более чем пустым звуком.




Зато не были чужды этой тесной группке друзей всяческие легкодоступные забавы, фарсы и розыгрыши, обычные для общества той поры: прибитые гвоздями к паркету туфли и шлепанцы, спрятанные под покрывало мохнатые бутафорские пауки, растворимые ложечки для кофе и нерастворимые куски сахару и сигары с подмешанным в них порохом. Ничего не подозревая, зажжешь такую - хлоп! - и вся физиономия враз чёрная, только белки глаз сверкают.

По прошествии нескольких месяцев Габриель пришла к мысли, что в иных обстоятельствах можно кое в чем и пойти на уступки обычаям среды, в которой она оказалась. Маленькая дикарка учится садиться на лошадь в амазонке, хоть это ей вовсе не нравится - немыслимо терпеть все эти "седла с развилкой" и необходимость сгибать левую коленку, отчего та в конце концов начинала зверски болеть. Не будем говорить и об этих асимметричных платьях, которые она на дух не переносила. Но если она изменит своей привычке садиться в седло по-мужски, ей будут меньше задавать вопросов на сей сюжет. На другие случаи жизни ей нужно подобрать одежду, в которой она не будет выглядеть "как калмык" (ей уже пришлось выслушать такое замечание), но ещё меньше будет похожа на одну из тех дамочек, ассоциации с которыми в чужих устах боялась пуще огня.

Итак, она в конце концов остановилась на весьма простой экипировке цвета морской волны, похожей на униформу пансионерок монастырских учебных заведений. А из шляп предпочла глубоко сидящие на голове маленькие круглые канотье, перехваченные узкими лентами из плотной шёлковой ткани. С другой стороны, она позаимствовала у Этьена (а может, у Леона де Лаборда) мужские рубашки с лощеным воротником, галстуки и длинные спортивные манто с большими кожаными пуговицами. В таком облачении её часто видели на ипподромах восседающей на скамье и с увлечением наблюдающей за состязаниями в бинокль. Надо сказать, что такая манера одеваться сделала её заметной в глазах завсегдатаев ипподромов.

- Да это какая-то чудачка! - поначалу говорили, пожимая плечами.

Но странное дело, едва проходил первый шок, и все в один голос признавали, как идут ей эти курьезные наряды.

В сельской глуши Габриель шила себе шляпы, которые вызывали бурю восторга у подружек Этьена. Они не уставали примерять их перед всеми зеркалами, какие только были в Руалье, и умоляли Коко сделать похожие и для них. Она охотно бралась за дело, отказываясь от вознаграждения - и это при том, что ей приходилось идти на большие траты, покупая необходимые материалы в Галери-Лафайет. Среди тех, кому она шила головные уборы, была и Эмильенн д'Алансон. Но в те времена женщины ещё не были готовы к бесхитростной простоте первых творений Габриель, и та, к своему глубокому разочарованию, вскоре увидела свои маленькие канотье с наляпанными на них самыми смешными дополнениями: муслиновыми розами, эгретами, клиновидными фазаньими перьями, устремленными ввысь, угрожая небу, фигурками синиц и щеглов и даже птичьими гнездами с аккуратно уложенными в них яичками. Само собой разумеется, чтобы удержать подобные конструкции на голове, владелицы использовали большие булавки, заканчивавшиеся шишечкой из стекла или металла. Несколько лет спустя некие фурии, одетые в такие шляпы, обшикают спектакль "Парад" ("Реалистический балет", созданный 18 мая 1917 г. в театре "Шатле" для "Русских сезонов"; cюжет Ж. Кокто, музыка Эрика Сати, костюмы Пабло Пикассо), а в конце спектакля они чуть не выколют бедному Кокто этими булавками глаза.




Через несколько месяцев пребывания в Руалье образ мышления Габриель начал меняться. Восторг, который она поначалу испытывала, оказавшись в мире блеска и роскоши, который предложил ей Этьен, понемногу рассеялся, уступив место смутной меланхолии. Конечно, материальное довольство, которое к ней теперь явилось, было счастливым контрастом с той нуждой, что терзала её много лет, когда она считала-пересчитывала каждое су, чтобы дотянуть до конца месяца. Но при всем том она ощущала некую пустоту, мало-помалу разраставшуюся в её душе. Ведь, сколько она себя помнила, ей всегда приходилось трудиться. Будучи ребенком, она помогала матери по дому: разжигала и поддерживала огонь в очаге, мыла посуду, убирала постели, подметала пол... В Обазине, как и в институте Богоматери, монахини-наставницы (кроме как по воскресеньям, отводившимся для традиционных прогулок) с большой заботливостью учили своих воспитанниц тысяче хозяйственных мелочей. Не будем говорить о годах, отданных швейному делу, когда ей приходилось просиживать по десять-двенадцать часов в день за работой, приучая свои глаза к тусклому свету дрянных коптилок... И вдруг - ничего не надо делать, во всяком случае, ничего такого, что служило бы чему-нибудь полезному. Это способствовало скрытому зарождению в ней неясного раздражения... Но смогут ли понять её Этьен и его друзья? "На что ты жалуешься?" - скажут они, если она осмелится заговорить с ними о своих проблемах. Конечно, брат Этьена Роберт Бальсан, который взял на себя управление фабриками в Шатору, тоже не в состоянии жить без дела и наверняка понял бы, чего не хватает Габриель. Но Этьен и Жак не поймут. Скажут: если уж тебя так обуревает жажда деятельности, разве спорт не может заполнить пустоту в твоей душе?

Нет, не может Габриель разделить такой образ мышления! Заповедь "Будешь добывать свой хлеб в поте лица своего", казалось, запечатлелась в самой глубине её существа, передаваясь из поколения в поколение семьи Шанель, которая всю свою жизнь трудилась не щадя себя.

Кстати, жизнь в ничегонеделании знаменовала собою полную зависимость. Свобода при этом была лишь кажущейся, ведь Габриель была обязана всем нравиться! А в этом она видела грозный признак нестабильности. Конечно, Этьен - существо щедрое и доброе, но все же он не сулит таких гарантий, как его тезка - святой из Обазина, покоящийся в своей гробнице в Коррезе. Стоит владельцу Руалье сказать слово (а что ему мешает?) - и вот она уже выставлена за ворота.

Тем более что Бальсан - это ясно как божий день - не влюблен в неё. Впрочем, если уж на то пошло, он, может, и посодействовал бы её занятиям пением. Да он больше и не говорит об этом! В общем, если её ещё терпят в Руалье, так это потому, что она не такая, как все, потому что она их развлекает - его и его товарищей. В общем, он держит её здесь... до поры до времени. Жениться? Эта мысль у него даже не возникала. Она не из тех, кого берут в жёны. Таков суровый закон эпохи.




Разочарованная своим пребыванием в Руалье, Коко затосковала по-черному. Она не видела никакого выхода из ситуации. Уехать? Но куда? И чем заниматься? Она все чаще бросалась лицом в подушку и давала волю слезам. "Я проплакала целый год", - позже скажет она. Единственными счастливыми моментами в её жизни были те, когда она садилась на лошадь и отправлялась на одинокую прогулку в лес. Порою на закате дня она ходила кормить ланей, которыми Этьен населил парк близ усадьбы, - на большой лужайке их собиралось с добрую дюжину, и когда они с жадностью хватали у неё из рук кусочки хлеба, которые она приносила в корзине и протягивала всем по очереди, это было для неё праздником. Идиллическая сказка о доброй фее, покровительствующей животным! Но в каком замешательстве пребывала она сама!

Однажды маленькая компания села на поезд до По. Этьен и его друзья были приглашены туда же для участия в охоте верхом. Да и покататься на лошади по дорожкам того края само по себе было неплохо. Разумеется, Коко поехала со всеми. ...Позже ей будет вспоминаться эта теплая зима в Нижних Пиренеях, кипение горных потоков, луга с такой густой зеленой травой, красные плащи всадников под дождем... Вдалеке её взору открывался старинный замок с шестью башнями и снежные вершины Пиренеев, четко вырисовывавшиеся на фоне голубого неба. "Ездовые, охотничьи лошади, полукровки топтались с самого утра вокруг Королевской площади. Я и сейчас вернувшего ещё слышу цокот копыт по мостовой".

Но главным было не это. Здесь, на охотничьей вылазке, она встретила англичанина, перевернувшего её жизнь. Он был из тех молодых людей, которые жили в седле и в атмосфере веселья... Между ними было уговорено, что тот из них, кто первый упадет с лошади, угощает всю компанию вином жюрансон... Коко словно поразил удар молнии. Позже она расскажет о том Полю Морану: "Мальчик был красив, очень красив, соблазнителен. Он был не просто красив, он был великолепен! Мне нравилась его беспечная манера, его зелёные глаза. Он садился на самых гордых лошадей и был очень сильным. Я влюбилась в него". В общем, события развивались - по крайней мере вначале - в точности так, как в фельетонах Пьера Декурселя, которыми она по-прежнему зачитывалась. Незнакомец явился тем самым сказочным принцем, которого она ждала в своих мечтаниях.

Молодого человека, так неожиданно ворвавшегося в её жизнь, звали Артур Кэпел - впрочем, друзья чаще называли его прозвищем Бой. Откуда он? Подробностей никто не знает, а сам он очень скрытен на сей счет. Кто-то шептал, что он внебрачный сын знаменитого банкира - одного из братьев Перейр, если не один из многочисленных незаконных отпрысков Эдуарда VII. Кто его мать? О ней он не говорил ни разу. Во всяком случае, его семья отнюдь не из нуждающихся, коль скоро он учился в таких знатных колледжах: сначала в Бомонте, руководимом иезуитами, затем в Даунсайде, где преподавание гуманитарных дисциплин вели бенедиктинцы. Унаследовав некоторые капиталы, он удачно вложил их в угольные шахты Ньюкасла, сколотив к своим тридцати годам приличное состояние. Похоже, тайна происхождения не препятствовала его вхождению в высшее общество - он вращался в самых изысканных лондонских кругах, стал одним из самых уважаемых игроков в конное поло, - а это, естественно, требует быть ещё и превосходным наездником.




Вполне естественно, что он оказался среди гостей Руалье и был принят Этьеном как самый близкий друг.

Но каковым будет его отношение к Габриель? Судя по всему, последняя и не думала скрывать ту страсть, которую питала к англичанину, и даже внушала себе мысль, что готова покинуть Этьена и составить тому компанию. Но Кэпел и не помышлял ни о чем подобном. Он, безусловно, испытал живейшее влечение к молодой женщине, но этот повеса, по крайней мере внешне, держался джентльменом: он застал Коко под покровительством своего друга Этьена, у которого был гостем - следовательно, вопрос о том, чтобы всерьез отбить её у него, не возникал. Но, несмотря на все, принимая во внимание свободу нравов, царившую в Руалье, не мог ли Бой стать любовником Коко? Вероятно. Этьен, которого лошади заботили больше, нежели женщины, наверняка должен был бы закрывать глаза на мелкие любовные эскапады со стороны той, в которой он больше видел товарища, чем метрессу.

Эта ситуация продолжалась довольно долго и порождала куда меньше проблем, чем можно было ожидать, ибо Бой бывал в Руалье только наездами - дела подолгу задерживали его то в Ньюкасле, то в Лондоне, то в Париже, где у него было временное жилище.

В его отсутствие Коко страшно скучала, а главное, все чаще задавалась вопросом (это превратилось у неё в навязчивую идею) - а что ждет её в будущем? Она пугалась, что в лучшем случае её ждет судьба стареющей кокотки, которую содержат только из милости - одним словом, кокотки в отставке. Она понимала, что только деньги - деньги, которые она заработает своим трудом, - сделают возможным свободный выбор существования взамен того унизительного статуса, на который она сейчас обречена. Но чем зарабатывать? Пением? Теперь-то она осознала, что не имеет к тому необходимых данных. Зато шляпы, которые она делала так, для забавы, по-настоящему нравились её подругам. А... Кто знает, не в этом ли кроется её возможность профессионально состояться? Конечно, она не претендует сравниться с великой Каролиной Ребу, но прекрасно чувствует, что в этой области настало время для обновления: дамы, которых она встречает на бегах, носят на голове, по её собственному выражению, огромные круглые пироги, апофеоз безобразного! Теперь такое долее невозможно. Все это необходимо изменить, а вернее сказать - разрушить, насаждая простоту. Она уже начала со своих подруг - иных, правда, пушкой не прошибешь, зато другие по-настоящему очарованы её идеями. Значит, надо продолжать в том же духе! Она уверена, что настал момент отважно вступить в конкуренцию с самыми модными мастерицами - теми, что из II Аррондисмана (округ Аррондисман - административно-территориальная единица в Париже, находится в черте бывших городских укреплений): Карлье, Леви, Тальбо, Марше... Словом, со всеми теми, кто делал погоду на углу рю де ля Пэ (Улица Мира, одна из самых шикарных в Париже) и авеню де ль'Опера.

Теперь она решила заговорить об этом с Бальсаном:

- Этьен, только не смейся! Я буду шить шляпы.

- Шляпы?! Но ведь ты их уже шьёшь, и, кстати, очень красиво!

- Ты меня не понял! Я хочу обосноваться в Париже и сделаться модисткой.

- А-а... Это другое дело, - ответил Этьен, и взгляд его омрачился. - Я подумаю...




Коко объяснила Этьену, что она бесконечно благодарна за все, что он для неё сделал, но эта слишком бездельная жизнь её тяготит. Она чувствует себя бесполезной. Разве существование, которое она ведёт в Руалье, нельзя назвать честно - паразитическим?

Глубина мотиваций Коко, её страх перед неуверенностью в будущем не вполне дошли до Этьена - огромное состояние всегда ограждало его от подобных сантиментов. По его мнению, попросту хочется чем-то заняться. Почему бы нет? В этом случае он предоставит в её распоряжение свою холостяцкую квартиру из трёх комнат на первом этаже дома номер 160 по бульвару Малешерб. Когда-то он забавлялся там со своими подружками, но теперь он её практически не использует. Что ж, пусть Коко шьет там шляпы, может быть, даже для кого-нибудь из них! Эта идея показалась ему особенно пикантной...

Со своей стороны, Бой, которого Коко, естественно, тоже ввела в курс, побудил её рискнуть. Более интуитивный, чем его друг, англичанин начал понимать, что молодая женщина хочет не просто заняться "от безделья рукоделием", но состояться как личность в полном смысле слова и обезопасить себя от нужды... Кстати, парижское пристанище англичанина находилось (вот уж случай так случай!) также на бульваре Малешерб, в доме под номером 138, в ста пятидесяти метрах от будущей мастерской Коко... Следует думать, что данное обстоятельство только подстегнуло Габриель в её желании приложить усилия для достижения цели...

И вот Коко в Париже; на дворе весна 1909 года. Разобравшись что к чему, наша героиня быстро сообразила, что собственно для разработки концепции шляп она ни в ком не нуждается, но тем не менее ей требуется техническая помощь профессионалки. Ею оказалась Люсьен Рабате, молодая и очень одаренная модистка, дотоле бывшая первой работницей у Леви... И вот Габриель удалось убедить Люсьен покинуть этот прославленный дом и перейти к ней... Какой же силой убеждения, какой энергией должна была обладать Габриель, в ту пору - молодая женщина двадцати пяти лет, только-только дебютировавшая в шляпном ремесле, чтобы добиться такого результата! Но в этом и заключается один из секретов её успеха, и ей ещё не раз придётся применить в жизни этот свой талант. Теперь ей нужен был кто-то, кто занялся бы приемом клиентов - на эту роль она пригласила свою младшую сестру Антуанетту, двадцати двух лет. А почему не Адриенн? Её удержала в Алье страсть к молодом у владельцу замка Морису де Нексону, с которым она встречалась против желания его семьи, категорически не допускавшей возможности союза своего отпрыска с дочерью какого-то ярмарочного торговца. Только после стольких лет ожидания она смогла, наконец, сочетаться браком с человеком своей жизни. А старшая сестра Джулия к тому времени успела обзавестись мужем и ребенком, так что о её приезде в Париж для помощи Коко не могло быть и речи.




Теперь осталось заманить клиентуру. Это оказалось не так трудно, как предполагала молодая мастерица, и её дерзание не осталось без награды. Узнав, что "малышка Коко" завела в Париже лавку, юные подружки кавалеров из Руалье повалили толпами. Их привлекала перспектива стать обладательницами головных уборов, не похожих на то, что носит весь остальной свет; строгость изделий, лишенных декоративных излишеств, воспринималась ими как эксцентричность. Ну и то обстоятельство, что бывшая метресса Бальсана взялась за дело, хотя могла бы по-прежнему блаженствовать на денежки своего покровителя, явилось для них апогеем шика. Даже выбор ею квартала Малешерб, где, как считалось, никогда ни одной модистке не пришло бы в голову обосноваться, только подогрел их любопытство. Оказавшись по горло в трудах, Люсьен Рабате переманила из мастерских Леви двух самых лучших работниц. Квартира-мастерская оказалась слишком тесной, чтобы поместить в ней ещё и Антуанетту; друзья Этьена пришли на выручку младшей сестричке Коко, подыскав для неё крохотную квартирку в том же квартале, на первом этаже дома 8 по авеню Парк-Монсо. Габриель же каждый день ездила из Компьеня в Париж и обратно, что позволяло ей поддерживать контакт с Этьеном. Слух о мастерской Коко передавался из уст в уста, и туда стекались все новые клиенты.

К концу года Коко почувствовала, что пора оставить эту полуподпольную надомную работу. Нужно завести собственный бутик! На дверь - вывеску с собственным именем, именем, которое она вознамерилась прославить! И все это - не где-нибудь, а в квартале, в благонадежности которого сомневаться не приходилось. Например, между улицами Руаяль и Опера. Хватит самодеятельности! Новый, престижный адрес позволит ей существенно повысить расценки, без чего не обойтись, если она хочет впоследствии войти в когорту самых знаменитых фирм столицы! Это она усвоила быстро.

Но для этого требуются большие деньги. Она пытается занять их у Этьена. Но тот, охотно предоставив ей свою квартиру, чтобы она могла "заняться" и потешить свой каприз, не мог и вообразить, что она затеяла все это всерьез. Нет, больше он в эти игры не играет! Что могут подумать в свете, если увидят, что его протеже всерьез занялась делом? Что он больше не может её содержать? Или хуже того, что он слишком жаден и по его вине бедной девочке приходится зарабатывать на жизнь? Да его поднимут на смех!

Нет, он не ссудит ей ни сантима! И вообще он предпочитает тратить деньги на утоление своей страсти к лошадям. А эта страсть, прямо скажем, влетает ему в копеечку.

Коко настаивала. Он ни в какую. Зато Бой, который поначалу стоял на позиции, близкой к позиции Этьена, на сей раз столь горячо принял сторону Коко, что его соперник стал обо всем догадываться:

- Ей-богу, ты влюблен в неё!




Конечно, для него не было секретом, что Бой тоже был любовником молодой женщины, и он не видел в этом ничего неподобающего. Но теперь складывалась совсем иная ситуация, и реакция Этьена была вполне классической: Коко приобрела в его глазах невиданную прежде важность. Он заметил, что Габриель всё реже и реже стала приезжать ночевать в Руалье... Черт возьми! Это потому, что она спит с англичанином! И то сказать, ей до него два шага!.. Ревновать? Это было бы слишком глупо.

Впоследствии Коко, вспоминая о тех моментах своей жизни, расскажет Полю Морану, что между ними тремя велись нескончаемые споры, сопровождавшиеся потоками слез. Но похоже, что это романтическое видение вещей от начала до конца придумано страстной любительницей любовных историй, каковою она осталась навсегда. В действительности же оба соперника были мужчинами благовоспитанными, джентльменами и, сверх того, людьми рассудительными. Этьен быстро сообразил, что противостояние подлинным чувствам между англичанином и K°ко было бы с его стороны глупостью. Если верить Бальсану, он сказал своему сопернику следующее:

- Так она тебе по-настоящему нравится?

- Ей-богу... Да!

- Она твоя, мон шер!

И, чтобы скрепить сие джентльменское соглашение, Этьен позвонил в колокольчик, вызвал своего мажордома и потребовал подать шампанское.

Но есть основания думать, что все происходило не столь прямолинейно.

Этьен не был человеком мелочным и, естественно, позволил Коко по-прежнему пользоваться его гарсоньеркой на бульваре Малешерб. Но не кто иной, как Бой осенью 1910 года открыл в банке кредит на её имя, благодаря чему она смогла нанять под свои мастерские большую квартиру на втором этаже дома номер 21 по улице Камбон, идущей параллельно рю Руаяль. Сбоку от входа повесили табличку: "CHANEL MODES". На улицу Камбон, где обосновалось ателье Шанель, выходит тыльная сторона отеля "Ритц". К сожалению, справлять новоселье Габриель пришлось без Люсьен Рабате: та не могла долее выносить авторитарный, часто неуклюжий стиль Габриель, которая, по её мнению, недостаточно считалась с её предложениями и её опытом в работе с клиентурой. Два года спустя Люсьен поступила на службу фирмы Каролин Ребу, в которой позже стала умелой директрисой.

Несмотря на то что её покинула Люсьен, успех Коко от этого не уменьшился. Её клиентками стали вхожие всюду подружки Боя; а сколько раз она со своим англичанином отправлялась на уик-энд в Руалье и заставала там Этьена явственно тоскующим по тем временам, когда Габриель жила под его крышей! Он ревновал её к англичанину, но ни разу не дал выхода своему чувству.




Ну а соперник Этьена, страстно влюбленный в Коко, нанял для счастливого проживания их обоих уютную квартиру на авеню Габриель, окна которой выходили на каштаны сада Шанз-Элизе. Блаженная парочка роскошно обставила её ширмами от Короманделя, украшенными чёрным лаком и расшитыми золотом. В течение всей жизни Габриель не сможет расстаться с этими предметами обстановки (число коих доходило у неё до тридцати двух) и будет перевозить их с квартиры на квартиру - подобно тому, как в средние века перевозили шпалеры из замка в замок - конечно же, как память о своей первой любви (эти ширмы и сейчас ещё можно видеть в её квартире на рю Камбон).

Здесь, в квартире на авеню Габриель, Габриель лучше узнала своего возлюбленного, который очень отличался от Этьена, хотя обоих объединяла страсть к спорту. Сколь флегматичным был Бой, столь экспансивным был его друг; сколь ценил внешнюю элегантность Бой, столь равнодушным к своим нарядам был Этьен. А кроме того, в противоположность Бальсану Кэпел пылал страстью к чтению. Правда, круг его интересов был более чем разбросанным - тут и Ницше, и Вольтер, и Прудон, и отцы церкви, и "Политические очерки" Спенсера. Оригинальный и пытливый разум подчас побуждал его погружаться в самые экстравагантные сочинения - творения иных химерических или ясновидящих умов. Он интересовался даже теософией. Несколько лет спустя он напишет и выпустит в свет в Лондоне целый том размышлений о политике. Коль скоро эти темы требовали культурной подготовки, которой у Коко не было, Бой не мог развлекаться, обсуждая с Коко темы, проносившиеся у него в голове. Напрасно пытался он - не без доли наивности - убедить её прочитать "Мемуары" Сюлли. Но он не был с нею строг за это! Он рано понял - пусть она не знает ничего из того, чему учат в школе, зато она досконально постигла науку, которую в школе не преподают. В ней была какая-то высшая мудрость, которой он отнюдь не обладал в той же мере.

Со своей стороны, Коко польщена тем, что чемпион по поло ещё и интеллектуал. Её равным образом восхищают его таланты делового человека, работоспособность, его готовность быстро принимать решения. Более всего она любила в нём настойчивую амбициозность, как у неё самой, и волю к взятию реванша за прошлое, о котором предпочтительнее было бы забыть. "В тридцать лет, в возрасте, когда молодые люди обыкновенно проматывают состояния, Бой Кэпел приумножил свое, вложив капитал в угольные копи", - скажет она.

Но главным, что очаровало Габриель с первого же взгляда, была физическая привлекательность её нового друга. Молодой красавец с чёрными как смоль густыми волосами, зелёными глазами и манерой держаться спокойно, но с достоинством, покорил её. Все нравилось ей в нём - и изысканная беспечность, и даже акцент.

А теперь предоставим слово самой Коко и по-слушаем, за что она благодарна ему больше всего: "Он явился самым большим шансом в моей жизни: я нашла в его лице человека, который не деморализовал меня... Он знал, как развить во мне уникальное за счет всего остального" (цитата из книги Поля Морана - Paul Morand. L'Allure de Chanel, 1976). И, кстати, Бой делал это вполне сознательно: лишь только Габриель обосновалась на рю Камбон, он пригласил ей в помощь умелую модистку - мадемуазель де Сен-Пон, дав ей единственную рекомендацию: делать все, что будет ей нравиться, но лишь бы только она не менялась. Какого можно пожелать женщине лучшего доказательства не просто любви, но и уважения и веры в неё? Бою хотелось, чтобы Габриель обрела веру в себя и сломала все внутренние препятствия, которые могут помешать пробудиться её талантам.




Вот почему Бою не нравилось, что она слишком часто посещает своих друзей:

- Они тебя испортят!..

Это не мешало ему водить в "Максим" одну только её, но, как обычно, с предупреждением: "Выходим порознь" - уступка общественному мнению. Он не мог представить Коко людям из высшего общества.

В течение многих дней Коко, упоенная этим своеобразным "медовым месяцем", предпочитает чаще проводить вечера в квартире на рю Габриель, не выискивая повода выйти на улицу, - её вполне устраивала жизнь "гаремной женщины", как она сама говорила об этом. Ну а Кэпела вполне устраивала привычка Габриель к домашней жизни - таковы были нравы эпохи!..

Дела в коммерческом предприятии Габриель шли день ото дня все успешнее - по крайней мере так она себе представляла, потому что совсем скоро ей, к своему потрясению, придётся убедиться в том, сколь мало она знает толк в делах. Открывая на её имя счет в банке, Бой вручил ей чековую книжку.

- Итак, смотри - когда тебе понадобятся деньги, вот сюда вписываешь сумму, а сюда - своё имя. Совсем просто.

Да, это было совсем просто! Настолько просто, что она приучилась бесшабашно сорить деньгами, участила свои походы к Короманделю, причем выбирала лишь самое изысканное... Что из того! Она богата, дела идут на лад.

- А знаешь, эти вещицы стоят недешево, - призналась она Бою.

- Как же, знаю! Вот только вчера мне звонили из "Ллойдса" и сказали, что у тебя немного превышен кредит... Ну да ничего существенного.

- Значит, тебе звонили из банка?! А почему не мне? Значит, я по-прежнему завишу от тебя...

Кэпел не сказал ей из деликатности - а ещё из желания, чтобы она осталась сама собой, а не превратилась в деловую даму и ходячую счётную машину, - что он положил свои акции под гарантии в "Ллойде" до тех пор, пока у самой Коко не накопятся суммы, достаточные для развертывания предприятия. Но пока что деньги, которыми она сорит направо и налево, одолжены у Боя благодаря его залогу, а вовсе не заработаны ею самой, как она думала.

Это открытие мигом спустило молодую женщина с неба на землю. Объяснение между Коко и Боем произошло за столиком ресторана в павильоне Генриха IV в Сен-Жермен-ан-Лэ, куда он пригласил её обедать, и нужно ли говорить, что у бедняжки разом пропал аппетит. Она углубилась в лес, шагая вперед, пока ноги несли; её спутник едва поспевал за нею - каким бы он ни был спортсменом, а топать пешком не любил. Пора вернуться в Париж и подняться к себе в квартиру на авеню Габриель. "Я бросала взгляды, - признавалась она Морану, - на красивые вещи, купленные на деньги, которые, я полагала, заработаны мною самой. И что же, оказывается, за все платил он! Я жила за его счет! Я готова была возненавидеть этого благовоспитанного человека, который платил за меня. Я бросила ему в лицо сумочку и выскочила вон".




Её спутник гнался за нею под проливным дождем по всей авеню, затем выбежал на площадь Согласия:

- Коко, не дури! Пошли домой! Образумься! Наконец он настиг её под аркадами улицы Риволи, возле книжного магазина Смита. Промокшая до нитки, она рыдала в три ручья; её волосы были растрёпаны и прилипли ко лбу.

Бой отвел подругу домой. Когда боль от раны, нанесенной её самолюбию, чуть притупилась, он повез её ужинать. Был уже поздний час.

- Ты слишком горда, - с встревоженным видом сказал ей Бой. - Ты по-прежнему страдаешь...

На следующий день, явившись спозаранку к себе в ателье на рю Камбон, она первым делом объявила своей лучшей модистке:

- Анжела! - сказала она, сурово глядя на неё. - Я здесь не для того, чтобы играть в игрушки и швыряться деньгами направо и налево. Я здесь для того, чтобы нажить состояние. Отныне никто не потратит ни сантима, не доложив мне об этом.

Она велела мадемуазель де Сен-Пон принести ей бухгалтерские книги, которые - из корректности, к удовольствию Кэпела, - ей никогда не показывали. Она прежде не знала, что такое инвестиция, амортизация, себестоимость, торговый оборот, дебет и кредит... Но она быстро наверстала упущенное, хотя из кокетства продолжала утверждать всю жизнь, что никогда не умела считать... Но с этого дня её беззаботности настал конец.

Невиданная прежде смелость, с которой Габриель заправляла делом, быстро принесла свои плоды. Год спустя залог, внесенный Кэпелом, стал ненужным, и он смог забрать назад ценности, отданные в качестве гарантии. Прибылей, полученных фирмой "Chanel Modes", оказалось достаточно.

Кстати сказать, волна любопытства, возбужденная изящной модисткой с бульвара Малешерб, не спадала - о ней заговорили на трибунах и в ложах ипподромов. Однажды к ней пожаловала некая гранд-дама и, переступив порог, заявила без обиняков:

- Я приехала, чтобы вас повидать.

Но чем больше её хотели видеть, тем больше Коко скрывалась от людей. Прожив столько лет вдали от мира - и тем более от светского общества, - она сохранила свой довольно нелюдимый характер. Она не могла выносить взглядов незнакомых ей людей. Она словно впадала в сту-пор. И стала прятаться... Если ей сообщали, что клиентка упорно настаивает на встрече с нею, она чувствовала панику, будучи не в силах взять себя в руки, закрывалась в стенной шкаф, точно герой водевиля, и кричала своей первой модистке:

- Поди встреть её, Анжела!




Удивительное дело, эта дочь ярмарочного торговца - вот парадокс! - не умела продавать. Может, она хотела подчеркнуть разницу между собой и родителем? Но она по-прежнему отказывалась от контактов с клиентами:

- Не могу. Если сочтут, что шляпа слишком дорогая, я вынуждена буду уступить себе в убыток.

Связь Коко с англичанином не поставила предел дружеским отношениям, которые и она, и он поддерживали с Бальсаном. Впрочем, через некоторое время после того, как Коко со своим новым приятелем обосновались на авеню Габриель, Этьен отбыл в Аргентину. Явилось ли тому причиной взыгравшая в нём ревность или отчаяние при виде подлинной страсти, объединявшей двух молодых людей? Едва ли это можно утверждать с уверенностью, хотя Коко настаивала, что все было именно так. Ей явно хотелось приукрасить реальность, примешав к ней романтический оттенок. Однако весьма возможно также, что поездка Этьена была связана с текстильными предприятиями, находившимися в собственности семейства Бальсан, или с коневодством. Но факт тот, что, вернувшись из Южной Америки, Этьен задал Коко вопрос, по-прежнему ли она любезничает со своим англичанином, а затем добавил с издевкой:

- Я вижу, ты вся в работе. Что, Кэпел не в силах тебя содержать?

Можно только представить себе, в какую ярость привело Коко подобное заявление. Её девиз - ничем никому не быть обязанной - был целью всей жизни, которой она, наконец, достигла. Этот "любитель кокоток", как она сама его называла, был не способен понять даже то, что у неё есть чувство собственного достоинства.

Как он не похож на Боя, который, пусть и с некоторым запозданием, прекрасно понял, что нужно Коко!

Кэпел считал достойным сожаления, что у Коко не было иных подруг, кроме дам полусвета, которых он встречал в Руалье. Ну, положим, куртизанка высшего полета Эмильенн д'Алансон - ещё куда ни шло: у неё связи, она вхожа в свет, может её чему-то научить, заполнить некоторые лакуны, уберечь от иных промахов. А остальные? Пустота их разговоров - точнее сказать, трепотни - не поддается описанию. Безрукость куаферши, которая делала прическу, ревность покровителя да сплетни вокруг метрдотеля - вот и все темы. Какое убожество! Что верно, то верно - содержателям этих юных мамзелей не приходило в голову требовать от них чего-то большего, чем быть хорошенькими... и покорными. Но Коко - таково было мнение Кэпела - заслуживала других отношений, которые помогали бы ей преодолеть нехватку культуры.

Так Бой, не имевший возможности ввести её в свет, открыл ей двери в артистическую среду. Он приглашает её в театр, знакомит с актрисой Габриель Дорзиа (настоящее имя которой - Габриель Сигрист-Моббер, она блистала как в кинематографе, так и на театральных подмостках). Ведет в Комическую оперу и представляет только что дебютировавшей певице Марте Давелли. Они с Коко оказались почти что двойниками... Но в противоположность тому, что обычно происходит в таких случаях, между двумя женщинами не возникло взаимной ненависти, даже наоборот. Кэпел также свел Коко с очаровательной актрисой театра "Жимназ" Жанной Лери. Он пригласил всех этих молодых особ в Руалье, где они были блестяще приняты Этьеном. Бой также учил Габриель мыслить, расширял её кругозор. Он готовил эту маленькую несмышленую провинциалку к той важной роли, которую ей предстоит играть в литературной и артистической жизни страны в период между двумя мировыми войнами.




Прежде чем отдаться всей душой и сердцем делу моды, Габриель, так до сих пор окончательно не определившаяся с выбором призвания, выказывала некоторую склонность и к искусству Мельпомены. Судя по всему, она окончательно отказалась от мысли петь со сцены. Что сделаешь, если для этого нет дарования! Но это не мешало ей петь для собственного удовольствия, и делать это она будет всю жизнь. Ещё в ателье на бульваре Малешерб Люсьен Рабате была изумлена тем, как её хозяйка вместе с сестрой напевали вполголоса за работой самые разные арии. Её репертуар включал куплеты из спектаклей Комической оперы, например "Дочь мадам Анго", арии из опер, включая даже "Фауста" Гуно; правда, исполнялись они с неравным успехом, но с таким видимым удовлетворением, что лучшего нельзя и желать.

Её привлекал также и танец. В ту пору в моде была новая концепция, заключавшая в себе своего рода философию или, во всяком случае, образовательный метод с мистическим резонансом... Идейным отцом этого жанра был Эмиль Далькроз, только что основавший в Дрездене Институт танца. Толпа снобов говорила о нём и его курсах ритмической гимнастики с восхищением. Этьен де Бомонт и его друг Жан Кокто, мгновенно соблазнившись новомодной новинкой, быстро пресытились; со своей стороны, Колетт создала для парижской сцены мелодрамы, поставленные Жоржем Вагом. Она выступала в них почти обнаженной, к великому скандалу всего Парижа, который на этот раз решительно отказался признать за её спектаклем какой бы то ни было тайный смысл. В таком вот контексте Габриель услышала из уст друзей Боя разговоры об Айседоре Дункан (американской танцовщице, идеи и импровизации которой реформировали классический балет). В Париже Айседора жила на авеню де Вильер и выступала с импровизациями перед толпами приверженцев. Впрочем, Коко увидела в её искусстве избыток жестикуляции и слишком откровенную эротику, которой она стеснялась, - что поделаешь, семь лет учебы в среде монахинь Сен-Кёр-де-Мари даром не прошли!.. Но наибольшее отвращение вызвала у неё выходка одного из поклонников Айседоры, молодого бездарного бородатого живописца-мазилы по имени Ван Донген, который, чтобы продемонстрировать свой порыв, публично погладил Айседоре ягодицы через прозрачный плащ, надетый для исполнения греческого танца... И вся публика разразилась рукоплесканиями! Глядя, как на этом сборище льются рекой горячительные напитки, скорая на суждения Габриель мигом приписала хореографию, к восприятию которой её никто не подготовил, воздействию алкоголя. С тех пор она ни ногой к Айседоре, которая останется в её памяти беспробудной алкоголичкой.

Но Габриель не из тех, кого легко обескуражить. Она подыскивает себе другую наставницу, по прозвищу Кариатида - так называемую "характерную" танцовщицу. Некогда она работала швеей у Пакен, а впоследствии выйдет замуж за Марселя Жуандо. Жила она тогда в студии на улице Ламарка на Монмартре, под боком у своего возлюбленного Шарля Дюллена. Она вела более чем экстравагантный образ жизни - не было такого сумасбродства, на которое она не решилась бы, множа свои приключения с партнерами обоих полов, что далеко не всегда бывало по душе её приятелю. Но любопытно, что Коко не судила строго "Карю", как она её называла, за вольные нравы... Может, потому, что видела в ней замечательного педагога? Увы, сколь бы напряженными ни были усилия Габриель, месяцы занятий пошли коту под хвост: в ней обнаружилось не более способностей к танцу, чем к пению...




...Итак, на дворе 1911 год. С двумя надеждами пришлось окончательно расстаться. А много ли она от этого потеряла? Никаких сожалений... Отныне быстрее пойдет её прогресс в карьере, которую она больше никогда не отодвинет на второй план. Теперь все её усилия будут сосредоточены на ателье на рю Камбон.

Выпавшие на её долю разочарования она переносила без особых трудностей - ведь она чувствовала себя возлюбленной Боя, который принимал её всерьез и заботился о ней. И сама любила его самозабвенно. Он был для неё не только возлюбленным. Как она впоследствии признается, он был ещё "моим братом, моим отцом и всей моей семьей". Больше даже, в ту пору она была уверена, что он женится на ней. Он даже представил ей свою младшую сестру Берту, которая стала её подругой, - не было ли это добрым знаком?

О новой модистке говорили все больше и больше. Эмильенн д'Алансон появлялась в её канотье повсюду, не только на трибунах ипподромов. В 1912 году Коко обрела настоящее признание - газета "Мод", обладавшая самой широкой читательской аудиторией, прославила талант Габриель Шанель и отвела целые страницы фотографиям очаровательных артисток в шляпах, сделанных Габриель. Среди них можно было видеть и её подруг - Габриель Дорзиа и высокоталантливую певицу Женевьеву Викс. Но и это не все - Коко добилась того, чтобы в спектакле "Милый друг" по одноименному роману Мопассана Габриель Дорзиа, игравшая главную роль - Мадлен Форестье - в костюмах от Дусе, выступала в её головных уборах. Не следует приуменьшать эти пока скромные роли Коко в создании костюмов для сцены - в будущем эта роль существенно возрастает, когда, например, Кокто будет заказывать ей костюмы для героинь своих пьес, называя её "самой великой кутюрье своего времени".

Коко сделала большой шаг вперед и в понимании других областей искусства. Так, 29 мая 1913 года она побывала в только что построенном театре "Шанз-Элизе" на премьере "Весны священной" Стравинского, созданной для дягилевских "Русских сезонов"; хореография спектакля принадлежала Нижинскому. Итак, Коко, которой так недоставало образования, сразу же оказалась лицом к лицу с самым вызывающим авангардом. Не понимая в том ровным счетом ничего, она очутилась на театре войны между двумя кланами неистовствующих зрителей, в гуще оскорблений и драк. Сам Стравинский избежал линчевания только благодаря поспешному бегству. Что могла подумать об этом вечере Габриель, едва выйдя из состояния оцепенения, в которое её повергло увиденное?

В это время Артур Кэпел приобретал все большую значимость: он развивал свой флот по перевозке угля и покорил старого Клемансо, отношения с которым представляли для него большую ценность. Устремив взор на Марокко, он предложил сделать Касабланку главным портом по ввозу угля в Северную Африку. Он ежедневно встречается с политиками, банкирами и газетными магнатами, среди которых - Анри Ле Телье ("Журналь"), Адриен Эбрар ("Тан") и Альфред Эдвардс ("Матэн").