парфюмерия: ароматы, рейтинги, бренды, новости, персоны, события...
→ Детство и отрочество Габриель

«Коко Шанель»
Глава 2: Детство и отрочество Габриель


Коко Шанель в молодости.

Сомюр. 19 августа 1883 года. Четыре часа пополудни. У входа в приют, возле треугольного, как у античного здания, портала останавливается молоденькая женщина. Ей не более двадцати лет от роду, и с первого взгляда ясно, что она на сносях. Она звонит в большую дверь, обитую огромными гвоздями. На звук колокольчика дверь отворяется и впускает поникшую гостью. Это не кто иная, как Жанна. Здесь, окруженной заботами сестер Провидения, чьим рукам вверено попечительство над приютом, ей предстояло родить. Новорожденную нарекли Габриель - просто Габриель Шанель, никаких других имен ей не давали.




А что же отец? Возможно, дела задержали его где-нибудь вдалеке от Сомюра, и он просто не мог приехать поддержать свою подругу? Этого нам узнать не дано. Во всяком случае, на следующий день, когда нужно было зарегистрировать рождение ребёнка в мэрии, отец опять-таки отсутствовал. За него это сделали три пожилые служительницы приюта, внеся в казну несколько грошей. Как и в предыдущем случае, удалось схитрить - Жанна была записана как "проживающая со своим мужем", хотя Альберт прихо-дился ей всего лишь сожителем, а в графе "род занятий" было отмечено "купчиха", каковою она к тому моменту не являлась, но, очевидно, это звание представлялось более почетным, нежели титул "приходящая домашняя прислуга", куда точнее соответствовавший действительности.

21 августа состоялось крещение Габриель. Таинство было совершено в приютской капелле; никто из родственников на церемонии не присутствовал. Альберт, понятное дело, обретался неведомо где.

Ещё для ритуала требовались крестные мать и отец. Их отыскали тут же, на месте, и, естественно, ни он, ни она не были знакомы с родителями крестницы. Отслужив маленький обряд, о котором их попросили, восприемники бесследно исчезли.

В течение ещё нескольких месяцев семья Шанель жила в Сомюре, но Альберт, как известно, не любил подолгу засиживаться на одном месте. Больше того, мечты о торговле винами, которая должна была принести ему состояние, со временем улетучились у него из головы. Мало-помалу даже сам Сомюр стал приводить его в ужас - не оттого ли, что постоянно напоминал ему о неудачах в делах? Итак, неисправимый бродяга Альберт снова позвал семью в дорогу. Семья Шанель миновала Шательро, ненадолго задержалась в Бурганёфе и Эгюранде, провела несколько месяцев в городе Пюи-де-Дом. Известно, что на ярмарках и рынках лучше всего сознаешь, сколь тесен мир - в одном из таких мест случай столкнул его с членами семейств Деволь и Шардон. Сперва, как водится, минутное замешательство, затем по кружке красного - и мало-помалу атмосфера разрядилась, и стороны примирились. В конце концов, разве Альберт, пусть и под некоторым нажимом, не проявил добрую волю, признав детей? И всё-таки очаровательные крошки! Почему бы Шанелям не приехать в Курпьер? Кстати сказать, тетушку и дядюшку Шардон постигло несчастье - у них умерла любимая дочь, а было ей всего двадцать один год. Опустел их дом теперь... Почему бы семье Шанель там не поселиться? Альберт и Жанна согласились, это их вполне устраивало, но семья Жанны поставила условием: пусть Альберт сочетается со своей спутницей законным браком. Скрепя сердце Альберт согласился и 20 мая 1884 года известил мэрию о смене местожительства.

В июле были опубликованы оглашения о предстоящей свадьбе. Но последовал акт, достойный театральной сцены. В последний момент жених, напуганный перспективой брака, заартачился, как упрямый мул: никакая сила не могла затащить его в мэрию. Невеста проливала потоки слез. Скандал разразился грандиозный: никогда ещё Курпьер не видывал ничего подобного! И тогда Альберт, преследуемый родней Жанны, требовавшей от него сдержать слово, измученный оскорблениями и угрозами, решил бежать. Видимо, заварушка надолго запечатлелась в сознании горожан - и сейчас еще, столетие с лишком спустя, предание о ней переходит в Курпьере из уст в уста.




Но всякой войне приходит конец. После шести месяцев перипетий удалось разрешить и этот конфликт, правда, главную роль сыграли деньги. По результатам многочисленных сделок было достигнуто соглашение о нижеследующем: Альберт заключает брачный союз с Жанной при условии, что та принесет ему - и это в дополнение к своим личным вещам и мебели - приданое в размере 5000 франков. Сумма эта, равняющаяся 80 тысячам франков нынешних, была весьма существенной для весьма скромной здешней среды, и семья Жанны устроила складчину, чтобы купить ей мужа... При этом была сделана существенная оговорка, внесенная в заверенный нотариусом документ: Альберт не прикоснется к этим деньгам, пока брак не будет оформлен должным образом.

Церемония состоялась 17 ноября 1884 года... Оба супруга официально признали рождение у них двоих детей - Джулии и Габриель. Присутствовали дядюшка Шардон, брат Жанны Марен Деволь и даже родители Альберта - Адриен и Виржини, которые не очень-то и стремились встретиться со своим повесой после тех хлопот и невзгод, которые он им доставил. Пользуясь случаем, Адриен объявил молодожену, что у него родилась сестрёнка Адриенна, девятнадцатый ребёнок в семье.

Итак, Габриель Шанель оказалась старше своей тетушки, которая впоследствии станет её лучшей подругой...

Имея в руках капитал в пять тысяч франков, принесенных ему семейством Деволь, Альберт, не оставлявший мечтаний поправить своё положение, вознамерился приобрести пакет торговых акций на юге Франции - в департаменте Тарн-и-Гаронн, а точнее - в Монтобане. Для начала он заказал в типографии свою коммерческую афишу, на которой, помимо имени и будущего адреса (Рыночная площадь, 4), значился и будущий род деятельности: "Торговля различными видами трикотажа и белья". Но, увы, это оказалось не более чем химерой: операция так и не состоялась, и следует предположить, что деньги Альберта растаяли, как снег на солнце, растраченные на малоприглядные спекулятивные сделки, а то и на женщин...

Наконец, через несколько месяцев после свадьбы, в сентябре 1885 года, Альберт решает покинуть Курпьер. Возможно, он чувствовал себя стесненным под неусыпным оком семейств Деволь и Шардон. А может быть, соображения были чисто коммерческие - о том нам не дано узнать. Но, как всегда, он решает выбрать в качестве опорного пункта какой-нибудь маленький город, откуда он сможет ездить по окрестным ярмаркам. Сперва он отправился в путь один - посетил ряд городков на юге департамента Клермон-Ферран: Шампье, Вейр, Викле-Комт, Сен-Жермен-Лемброн - ни один ему не подходит! Наконец наш отпетый бродяга решает обосноваться в Исуаре, субпрефектура Пюи-де-Дом, в 35 километрах от овернской столицы.




Исуар - старинный город, изборожденный узкими и очень темными улочками; здесь многие дома ведут свою летопись ещё с XVI века. Но при всем при том этот город - вовсе не сонное царство, а шумливый субботний базар - вселял в Альберта надежду, что здесь у него дела пойдут на лад. А это ему было бы ой как не лишне, ибо пока что средства позволяли ему снимать только жалкие лачуги, готовые вот-вот рассыпаться в прах от старости и лишенные самого элементарного комфорта. Располагались эти жилища за пределами старого города, по другую сторону бульварного кольца, разбитого на месте старинных оборонительных стен. Таковых адресов у него было последовательно два; второй дом, в котором он жил несколько долее, находился на улице Мулен-Шар-рьер, в нищем квартале, протянувшемся вдоль заваленной отбросами речки Куз-де-Павен. Эта река кое-как приводила в движение колеса нескольких мастерских, влачивших жалкое существование; особенно отравляли все вокруг кожевенные цеха, окрашивавшие воду в реке в мерзостный ржавый цвет и распространявшие по всей округе тошнотворный запах.

Если не считать внешней смены декораций, уклад жизни четы Шанель не претерпел в ходе этих странствий абсолютно никаких изменений. Альберт, в крови которого бурлила жажда приключений, с равным аппетитом набрасывался на вино, вкусную еду, отдавал себя игре и женщинам. Конечно, такой стиль жизни не мог не наносить ущерба его деловой активности, но зато всегда поддерживал в нём - во всяком случае, когда он бывал не дома - доброе настроение и жизнерадостность, которую так ценили его дружки-приятели. Одно только омрачало картину: необходимость хоть изредка возвращаться к родному очагу. Бедная Жанна разонравилась ему давным-давно. Конечно, теплота, с которой она принимала своего блудного благоверного, не была ему безразлична, равно как и мордашки его родных доченек - Джулии и Габриель; но проходило всего два-три дня, и его опять охватывал зуд бродяжничества. Ремесло ярмарочного торговца служило ему в этом великолепным оправданием - в конце концов, он же должен наведываться то в Лимузен, то в Юсель, то в Меймак, то в Эглетон... Ему же нужно кормить детей, объясняет он жене, а та - что ей ещё остаётся? - понимающе кивает: мол, верю. И вот, наскоро поцеловав супругу, он снова срывается из дому! В дорогу, в дорогу, да здравствует свобода! И вот он уже катит галопом, насвистывая популярный мотивчик, тогда как Жанна долго стоит на пороге, глядя вослед благоверному, пока его двуколка не скрывается за углом.

Постоянные длительные отсутствия, однако же, не мешали Альберту исправно выполнять христианскую заповедь плодиться и размножаться. 15 марта 1885 года у него рождается третий ребёнок - сын, которому дали имя Альфонс, в 1887-м - ещё одна дочь, крещенная Антуанеттой.

После её появления на свет Альберт решает вернуться в Курпьер. Такое решение может на первый взгляд показаться удивительным, но объяснение сему найти нетрудно. Сельский климат лучше подойдет отнюдь не крепкой от природы Жанне, изнуренной постоянными беременностями и жестокими приступами астмы. К тому же в Курпьере Альберту, преследуемому финансовыми затруднениями, не нужно платить за найм жилья - хоть на этом удастся сэкономить! И наконец, можно испытывать меньше угрызений совести по поводу постоянного отсутствия у домашнего очага, зная, что Жанне хорошо в родном краю, уютно в родных стенах, в окружении любящей родни. Тем меньше будет у неё повода таскаться за ним по городам и весям, думал он. Ну что ж, решение принято. Всех устраивает.




Одного только Альберт не мог предвидеть. Жанна, по-прежнему влюбленная в него, по-прежнему испытывающая чувство ревности и боязнь его потерять, предпочтет неотвязно сопровождать его в странствиях. Ничто не могло обескуражить её. Она, как и прежде, безропотно сносила холод, трясясь в повозке по заснеженным дорогам Центрального массива, леденела за прилавком, выставленным на пронизывающем ветру где-нибудь на рынке в полусотне, а то и сотне километров от родного дома.

Она покорно сносила его дурное настроение, грубые окрики, оскорбления и ярость - неважно, главное, что она у него под боком, с неё довольно. Беременности - вопреки надеждам Альберта - не мешали ей упрямо сопровождать его в поездках до самого момента родов. Дошло даже до того, что своего пятого ребёнка, которого назвали Люсьеном, она произвела на свет вдалеке от родных мест, в убогой гостинице деревушки Гере. Родила - и поспешила за мужем в Крёз, на ежегодную городскую ярмарку. Таким образом, Люсьен появился на свет в таких же рискованных условиях, как и Джулия. Шестой ребёнок, Огюстен, родился в 1891 году в Курпьере, но прожил на свете всего лишь несколько недель. Однако, едва возвратившись с кладбища, Жанна - изнурённая, но по-прежнему упорная - вновь пустилась в дорогу, чтобы воссоединиться с мужем.

Габриель попала в Курпьер четырех с половиной лет от роду и провела здесь своё раннее детство. Её товарищами по играм была старшая сестра Джулия и младший брат Альфонс - остальные дети в семье были ещё совсем крошки. Семья Шанель жила у дядюшки Огюстена Шардона и его жены Франсуазы в старинной части Курпьера в доме, приобретенном за несколько лет до того взамен прежнего дома отца Огюстена (этот дом был приобретен в 1880 году и находится на рю де Миним, в настоящее время - Виктор-Шамерла, но более известна эта улица под именем Коко Шанель).

Туда, как и в Исуар, Альберт наведывался лишь от случая к случаю, задерживаясь чуть долее в мертвый сезон - январь и февраль. Что касается Жанны, то в те дни, когда она не уезжала с мужем на ярмарки, её часто видели встревоженной и без конца жалующейся на безденежье. Но есть вещи потяжелее. Её все более мучили приступы астмы, особенно часто случавшиеся ночью; тогда просыпался весь дом, давно уже привыкший к запаху эвкалиптового порошка, который курпьерский доктор предписал сжигать у неё в комнате на маленькой печке из листового железа.

Но стоило недугу немного отступить, как Жанна снова исчезала на несколько дней. Её семье, отнюдь не одобрявшей такого поведения и осуждавшей столь болезненную привязанность к мужу, который того не стоил, ничего не оставалось, как помогать чете Шардон и заниматься детьми.

Что до Габриель, то годы, проведенные здесь, в Курпьере, станут светлою, счастливою полосою её детской жизни. Вместе с Джулией и Альфонсом она помогала дядюшке ухаживать за садом, который располагался у городской черты. Как все это было не похоже на жизнь в Исуаре, где ничего не видишь, кроме каменных стен и мостовых!




А здесь, за городом, все ей так близко - ароматы полей, щебетанье птиц, тихий рокот реки, струившей свои воды мимо старинных укреплений, под осенявшими её плакучими ивами. Дети научились удить рыбу - из орехового прута получалось отличное удилище, из шпильки для волос - заправский крючок. Сооружали из камней, по которым струилась река Дор, миниатюрные порты и помещали туда бумажные кораблики, которые затем пускали вниз по течению. А главное, в этом краю острее чувствовалась разница между временами года - рождественская пора была, как ей и положено, белой, снега и льды укутывали землю, а знойным летом воздух словно дрожал, поднимаясь от растрескавшейся почвы.

Уже в столь юную пору Габриель выказывала независимость и своенравность в поведении. Скажет мать: "Поди поиграй с братом и сестрой!" - она проводит их метров за полсотни, а потом оторвется от них и пойдет своей тропинкой. Частенько тропинка приводила её на старинное кладбище, обнесенное ветхой стеною, где среди разросшейся буйной травы виднелись замшелые, вросшие в землю надгробные камни. Это был её любимый уголок. Здесь - с чего это её в столь юном возрасте заинтересовало ремесло могильщицы? - она хоронила своих старых кукол, закопала (а это ещё зачем?) маленькую ложечку и перо с костяной ручкой - подарки отца, сувенир о Париже, где, если поглядеть сквозь крохотное отверстие, можно было с одного боку увидеть собор Парижской Богоматери, а с другой - Триумфальную арку. Да вот беда - в тот день за нею увязалась Джулия, нашпионила, наябедничала матушке; о, как же влетело в этот день бедняжке Габриель за то, что так поступила с подарком отца! И все же отца она любила, при всех его недостатках. Но никому - и в первую очередь ей самой - не дано было понять в высшей степени символичное значение её поступка. Закапывая в своем заповедном саду самые дорогие её сердцу вещицы и беря в свидетели мертвецов - составивших ей компанию избранников, - она становилась единственной обладательницей своих драгоценных сокровищ, спасенных от непрошеного постороннего взгляда! Ей приглянулись две могилы, и она выказала свою симпатию к обитателям сих подземных жилищ, принося к ним цветы с полей. Здесь, на этом позабытом погосте, она чувствовала себя независимой. Здесь было её собственное царство, бесконечно удаленное от всего, что его окружало; здесь у неё были друзья, которых никому не отнять.

Но слишком высока цена, которую приходится платить за это. До конца своих дней она не перестанет считать эту цену чрезмерной. В реальном мире она ощущает полное одиночество. Играющая на улицах Курпьера девочка в свои шесть-семь лет не осознает, что в её детском поведении закладывается сущность её женской судьбы. Игры запечатлелись в ней навсегда.

Так бы и дальше течь счастливым годам маленькой Габриель, но одно решение отца поставило этому предел. В 1893 году Жанна, которая засиделась в Курпьере несколько недель, неожиданно получает письмо от супруга. В нём он сообщает, что неожиданно встретил сводного брата по имени Ипполит, о существовании которого даже не подозревал. Они прониклись такой симпатией друг к другу, что решили совместно содержать гостиницу в Коррезе, в городе Бривла-Гайард. Он нашёл в городе жилье на проспекте Эльзаса-Лотарингии и просил супругу воссоединиться с ним.




Брив находился в двух сотнях километров от Курпьера. Жанна, по-прежнему ослепленная страстью, не колебалась ни мгновения. Ещё бы - ведь Альберт рисовал ей перспективу наконец-то стабильной жизни, в которой благодаря доходам от гостиницы не будет места безденежью. Напрасно домочадцы молили её быть поосторожней, тем более что Жанна согласилась взять с собою только двух старших дочерей.

Прибыв с Джулией и Габриель к месту назначения, Жанна мигом обнаружила, что беспутный супруг обманул её самым бессовестным образом. Никакими владельцами заведения они с братом не были, а за гроши работали в прислугах и, главное, по уши увязли в долгах. А выписал её Альберт только затем, чтобы она помогала ему по хозяйству... О самом заведении говорить не будем - это был тесный, тёмный вертеп, завсегдатаями которого были почти исключительно пьяницы, приходившие сюда горланить свои песни... Бедняжка Жанна поначалу было разгневалась, обрушив на голову мужа поток упреков; но, с рождения готовая на жертвы, покорно склонила голову, повязала фартук, взяла в руки метлу и тут же принялась за работу...

Нетрудно догадаться, какое разочарование испытали Габриель с Джулией. Пришёл конец безмятежным радостям сельской жизни, беготне по лесам, сбору лакомых ягод на живых изгородях из ежевики... Оборваны узы детской дружбы, сложившиеся за несколько лет. В новой школе и дети, и учителя были совершенно незнакомыми, все приходилось начинать сначала. А главное, в этом сугубо городском учебном заведении напрочь отсутствовала та добродушная атмосфера, какая царствует в сельских школах. Девочки проплакали все глаза. Губительным образом сказался переезд в Брив и на Жанне - изнурительная работа и в гостинице, и по дому, непрестанная борьба со все возрастающей нуждой усугубили её недуг. Приступы астмы участились, особенно к зиме, длясь по часу, по два, особенно ночью. Больная не могла лежать, её затрудненное дыхание становилось свистящим. Теснило грудь; на лбу выступали капли пота. Затем приступ утихал, и несчастная снова обретала покой. Её ночные приступы кашля не раз будили дочерей, приводя их в смятение, и нарушали покой самого Альберта, не лучшим образом сказываясь на его настроении, - он, разумеется давал понять бедняжке, что это она виновата в его страданиях.

Правда, за лето 1894 года состояние здоровья Жанны несколько улучшилось, что вселило в неё некоторую надежду. Её лицо иногда вновь оживляла улыбка, и она снова - на несколько месяцев - обрела силу сопровождать мужа в поездках, пусть и не слишком дальних. Но с первыми осенними холодами кризисы возобновились с новой силой; больная подолгу просиживала в прострации в кресле на кухне, уставив угрюмый взор в пол; потом, делая над собою усилие, механически принималась за заботы по хозяйству, не имея силы даже на то, чтобы при случае выбранить дочек надоедливым, крикливым голосом. Все, кто видел её по прошествии времени, замечали, как она переменилась...




В декабре к астме добавились тяжёлые бронхиальные осложнения. Но она отказывалась и от помощи врачей, и даже от услуг сочувствующих соседей. Это означало бы признать себя больной.

На такое она ни за что не пойдет. И это при том, что все видели, как её бил озноб, как она задыхалась. Иногда ей случалось даже падать в обморок. И вот одним февральским утром 1895 года Габриель, удивляясь, что мать ещё не встала, вошла к ней в комнату - и закричала от ужаса.

Матери больше не было в живых. Ей едва исполнилось 33 года.

Нужно ли говорить, что Альберта рядом не было? Публикацией объявлений о смерти и похоронами занялся Ипполит. Похороны состоялись на кладбище в Бриве; день был холодный и серый, народу пришло немного, что сделало атмосферу ещё более скорбной. У свежей могилы вырисовывались хрупкие силуэты пятерых детей покойницы. Присутствовали также Ипполит, хозяин гостиницы да несколько членов семьи, которые успели приехать, будучи заблаговременно извещенными.

Альберта там и духу не было. Он, как всегда, находился "в пути". Когда наконец он появился, то оказался в сложной ситуации. Как быть с сыновьями и дочерьми? В те времена было не редкость, чтобы вдовец, оставшийся с детьми на руках, искал себе преданную женщину, желательно бездетную вдову, которой было бы не в тягость воспитание детей своего нового супруга. Не надо объяснять, что такой вариант решительно не подходил Альберту, превыше всего ценившему независимость. С другой стороны, дедушка сироток Анри-Адриен, у которого, как мы помним, было девятнадцать детей, не в силах был взять к себе ещё пятерых - у него в доме и так повернуться было негде. В этих условиях у Альберта не нашлось ни мужества, ни привязанности к своим детям - он попросту утратил к ним всякий интерес. Двоих мальчиков - десятилетнего Альфонса и шестилетнего Люсьена - городская администрация приписала к разряду "покинутых детей" и передала под опеку Ассоциации публичной помощи, каковая поместила их в "сельскую местность, в честные семьи землевладельцев, каковым по сему случаю начисляется ежемесячное пособие". На практике "семьи честных землевладельцев" видели в пасынках дармовую рабочую силу и эксплуатировали их самым бессовестным образом; вечно голодные, такие дети делили с домашними животными сырые соломенные подстилки в продуваемых всеми сквозняками сараях. И так до тринадцати лет, когда их определяли в обучение какому-нибудь ремеслу. В случае же с Альфонсом и Люсьеном груз прошлого оказался столь велик, что они не могли не пойти по стопам отца и тоже сделались ярмарочными торговцами, каковому занятию посвятили большую часть своей жизни.

Оставалось пристроить Габриель, Джулию и Антуанетту. После того как семьи родичей отказались их принять, Альберт, со своей стороны, ничего не сделал для поиска выхода из ситуации. Ему хочется жить своей жизнью, не обременяя себя ни сантиментами, ни детьми. Ему всего только тридцать девять лет! Эта мысль воодушевляла его... Что ж, к черту совесть! У него есть тетушка, которая замужем за бривским нотариусом, который состоит в превосходных отношениях с начальницей конгрегации Сен-Кёр-де-Мари, попечительствующей над сиротским приютом в Обазине, что между Бривом и Тюлем. Лучшей доли для дочерей и не придумаешь.




Он ведь из тех краев, где в воздухе витает мысль. Таков Обазин. Склоны долины реки Коррез, текущей между Бривом и Тюлем по ущелью меж высоких скал, в средние века были покрыты густыми лесами, которые не пересекала ни одна дорога, ни одна тропинка. Под их густою сенью пробегали разве что кабаны, олени и лани. Посередине одного из склонов помещалось плато, хорошо защищенное от северных ветров, дующих с соседних вершин. В начале XII столетия в этом краю появился худой как щепка бородач в сопровождении малорослого спутника, который следовал за ним, словно тень. Это были лиможский священник по имени Этьенн и один из его братьев по вере - оба решили удалиться от сует мира сего, посвятив себя служению господу. Вот это место и было избрано ими для жизни в отшельничестве... Впоследствии сюда потянулись и другие люди, влекомые притяжением личности Этьенна и приобретенным им ореолом святости. Следуя его примеру, они также стремились посвятить свою жизнь служению богу вдали от мирской суеты. К 1159 году, когда Этьенн предстал перед очами божьими, уже существовала обитель, населенная монахами из ордена цистерцианцев (членов католического монашеского ордена, основанного в 1098 году в местечке Цистерциум монахами-бенедиктинцами, чьим духовным лидером впоследствии стал аббат Клервоский). Строилась церковь. В шестистах метрах от этой обители (так далеко - чтобы не допустить кривотолков, которые неизбежно вызвало бы более близкое соседство) на берегу горловины, где пенятся воды реки Куару, впадающей несколькими километрами ниже в реку Коррез, был построен женский монастырь.

Перейдем теперь к истории этой обители в последующие столетия. В 1860 году в её стенах был устроен сиротский приют для девочек под попечительством конгрегации Сен-Кё'р-де-Мари. Сюда-то и сплавил своих дочерей в 1895 году беспутный Альберт. Внешне обстановка, в которой разыгрывался новый этап их жизни, была великолепна. Квадратные газоны монастырского сада, обрамленные живой самшитовой изгородью, с вечно журчащим фонтаном в центре, исполненные суровой красоты древние монастырские здания с головокружительными скатами черепичных крыш. Но что могло значить все это великолепие в глазах детей, насильственно оторванных от родного очага? В их доверчивых глазах эти стены были попросту тюрьмой, особенно для Габриель, чья чувствительность и независимость характера были известны всем. Как это было не похоже на Брив, где, несмотря на юные годы, она все же пользовалась некоторой свободой! И пусть терзаемая недугом мать вечно ныла, пусть она устраивала отцу сцены, отравлявшие домашний климат, но, несмотря на все это, она её любила! И пусть отца она видела все реже и реже, но каким радостным событием бывало для неё, когда она слышала за стеной цокот копыт его кобылы, когда его силуэт вырисовывался в дверном проеме и когда он заключал её в свои объятия!

И ещё были у неё любимые сестры - особенно старшая, Джулия, которую она ласково называла Жужу, и маленькие подружки по школе, с которыми она не упускала повода похохотать всласть.




Все это теперь было отнято у неё. Годы спустя, говоря о жестоких ударах, подчас насылаемых судьбою людям, она скажет: "Я сама познала, что это такое! В двенадцать лет у меня отняли все. Я чувствовала, что я умерла". Не следует сомневаться, что она имеет в виду происшедшее с нею злосчастным февральским днём 1895 года.

Возможно, тяжелее всего была первая ночь, проведенная в дортуаре на третьем этаже. Дортуар представлял собою длинную галерею, в которой стояли впритык десятки кроватей. В девять часов вечера надзирательница с иссушенным морщинистым лицом гасила свет и объявляла полный покой. В дальнем конце галереи у неё была крохотная комнатенка, вроде кельи, снабженная скользящим окошечком, которое она открывала без предупреждения, чтобы застать врасплох нарушительниц тишины. Долго ещё будет слышаться бедняжке Габриель сухой щелчок этого дьявольского приспособления.

Через несколько недель по прибытии в приют Габриель, к своему удивлению, получила большой пакет. Она судорожно развернула его... Там было роскошное, отделанное кружевами платье для причастия, к нему вышитый кошель, каковой обыкновенно бывает у монахинь для сбора пожертвований, а в нём - дорогие четки; также там была огромная вуаль и венчик из роз. Этот пышный и помпезный подарок отца говорил о его поверхностном мышлении и неистребимой любви к бахвальству, но девочка, конечно же, была очарована.

Постойте, а вдруг этот дар - знак обещания? Наступит, наступит день, когда он приедет и заберет из приюта её и сестер. Она уже воображала, как он останавливает свою двуколку под сенью густой листвы, как он звонит в обитую гвоздями дверь... Мало-помалу эти мечтания, не находя подтверждения ни в чем конкретном, рассеялись как дым. Но не исчезли светлые воспоминания об Альберте. Семейные скандалы, сцены, слезы матери - все это позабылось...

Между тем безвестное отсутствие отца, которого Габриель вспоминала по каждому поводу, начало казаться странным для её маленьких подружек.

- Что-то долго не видать твоего папаши! - говорили они с нарочитой иронией.

И тогда Габриель сочинила сказку. Американскую. Мол, рад бы приехать, да дел невпроворот. Он владеет огромными виноградниками и проживает в Нью-Йорке, куда экспортирует вино. Кстати, блестяще знает английский, и сколотить состояние в Америке для него - раз плюнуть. Но, понятное дело, он слишком поглощен своей работой, чтобы приехать в жалкую деревушку на берегу реки Коррез.

- Океаны по пустякам не переплывают! - заключила она тоном, не допускающим возражений.

Эти легенды, в которые девочка вкладывала неутоленные мечтания об отце, служили красноречивым доказательством её дочерней любви к человеку, который того не стоил.




Как же реагировали старшенькая Жужу и крошка Антуанетта на фантазии своей сестры? Далекие от того, чтобы ставить их ей в упрек, они смутно чувствовали, что эти сказки слишком красивы и слишком утешительны, чтобы можно было дерзнуть их разрушить. Остальное было делом семейной солидарности.

Текли недели, месяцы, шла своим чередом приютская рутина. Школьные занятия велись в основном монахинями - понемногу истории, географии, арифметики, зато много закона божьего. Ну и, конечно же, нужно позаботиться о будущем сироток. Их обучали готовке и особенно шитью. В этой последней сфере дела у Джулии и Антуанетты шли довольно неплохо, тогда как Габриель, по крайней мере в первое время, не испытывала к тому особой охоты, чем вызывала раздражение наставниц-монахинь:

- У тебя, крошка, неровно легла кайма. Ну-ка начинай все заново!

- Эй, послушай! И это, по-твоему, шов через край?

Больше того, девочка была неловкой - постоянно колола пальцы, теряла иголки и проводила больше времени под столом в их поисках, чем за шитьем... Воистину, бывает же ирония судьбы!

Как и другие воспитанницы, сестры Шанель исполняли множество религиозных обрядов: молитвы перед каждым уроком, бесконечные поклоны, участие в таинствах святого причастия, в вечерних мессах, в повседневных службах в приютской капелле, а иногда и в церкви. Маленькие пансионерки поднимались туда гуськом, не выходя из аббатства, по огромной каменной лестнице, которая спускалась справа от опочивальни монахинь к одной из перекладин поперечного нефа. Как рассказывали наставницы, когда-то встарь по этой лестнице поднимались монахини для участия в ночных службах, со свечами в руках...

Участвуя в мессах, Габриель не переставала размышлять об этих ночных церемониях, приобретавших в её сознании романтический ореол. Она представляла себе, как трепещет на гранитных плитах отражение огоньков свечей. Часто взгляд её устремлялся к прозрачным витражам, свинцовая арматура которых сплеталась в таинственные рисунки. Бог весть почему, но один из них привлек её неотвязное внимание. Он походил на две переплетенные буквы С. Но пройдет ещё немало лет, прежде чем её будут знать под именем Коко (по французски - "Coco")... Разве могла она тогда предположить... Случается же, что хитросплетения судьбы ведут от загадочного рисунка витража XII века к одному из самых знаменитых логотипов нашей эпохи.




Конечно же, в аббатстве можно было отыскать ещё немало загадочных, мистических знаков, и Габриель будет размышлять над ними все те годы, что она здесь проведет. Так, например, на втором этаже здания, где жили монахини, пол большой галереи выложен бесчисленными белыми булыжниками; в центре этой мозаики маленькие чёрные камешки образуют таинственные фигуры, напоминавшие каббалистические числа. Ей казалось, что узор слагается в цифры "5" - которые, безусловно, предвещают доброе будущее. Воображение девочки воспламеняла странная красота запечатленных в камне эмблем аббатства, выложенные на полу изображения митр, епископских крестов, звезд, луны и солнца. Случайно ли, что годы спустя знаменитая женщина-кутюрье даст имена этих небесных светил двум своим самым любимым собакам?

И пусть Габриель ни в малейшей степени не сознавала это, мир Обазина мало-помалу формировал, шлифовал и объяснял многочисленные аспекты её будущей личности, вплоть до её эстетики. Не тот ли мир, что окружал её здесь, привил ей хорошо известный вкус к контрасту чёрного и белого? Тому живая иллюстрация - не только мозаики пола большой галереи, но и униформа монахинь и самих воспитанниц.

В продолжение этих лет отношения Габриель с монахинями далеко не всегда складывались лучшим образом. Это уже вопрос характера. Если две других сестры Шанель мало-помалу свыклись с приютской жизнью (а может, просто покорились судьбе), то отношения Габриель со своими наставницами подчас бывали натянутыми, ведь свой бунтарский дух она издавна проявляла ещё в родной семье. Не раз за дерзостное поведение её оставляли по воскресеньям без сладкого или усаживали переписывать, страницу за страницей, пассажи из "Подражания Иисусу Христу", посвященные покорности, терпению, кротости и повиновению - как раз тем добродетелям, которыми она не особенно блистала.

Но и это не все - она, как никто другой, страдала от царившего в приюте неравенства. Дело в том, что сюда брали не только сироток из милости - таких, как она. Часть девочек принималась сюда, как в пансион, за плату - их так и называли "платными" без малейшего понятия о такте... Среди последних была упоминавшаяся выше младшая тетушка Габриель - Адриенн и её кузина Марта Костье. Так вот, если униформу сироткам делали из чего бог пошлет, то униформа "платных" девочек была сшита по мерке, из лучших тканей и была лучшего покроя. Габриель остро переживала столь унизительную ситуацию.

Злопамятство и обман - вот какие чувства питала она к наставницам-монахиням. Она не скоро и с трудом приучила себя называть их принятым обращением "матушка", так как оно плохо сочеталось с равнодушием, а то и враждебностью, которые ей внушали большинство из них. И то сказать, многие из этих женщин, приучавших себя сдерживать эмоции, с годами приобрели строгую маску суровости, которая препятствовала даже искре какого бы там ни было чувства привязанности. Если иные из них и проявляли некоторую симпатию к девочке, последняя была склонна читать в их глазах лишь чувство сострадания, что выводило её из себя.




С трудом находила она некоторое утешение, общаясь с крепкими, здоровыми служанками из коррезских крестьянок. За их внешне грубой наружностью часто скрывалась человечность, родственная той, что была у неё в душе.

Нет, утешение она отыщет в другом месте. Из всех святых в этой обители более всего - даже чрезмерно - внушали почтение к св. Этьенну. Этьенну-строителю, Этьенну-чудотворцу, Этьенну милосердному. В трапезной ученицам зачитывали пассажи из его жизнеописания, в церкви непременно водили поклониться его гробнице. Здесь, под каменной крышей стрельчатой раки, мирно покоилась лежащая каменная фигура его изящно высеченного надгробного памятника с безмятежно сомкнутыми глазами. Какое спокойствие! Какое блаженство! Пребывая в смятении, девочка обращалась к нему в своих молитвах. Она думала, что нашла святого, который поймет и успокоит её. Тогда, в годы пребывания в Обазине, он явится в её глазах первым и единственным, кто поддержал её в отчаянии. Впоследствии ей случится привести в смущение Этьена Бальсана, поведав ему без дальнейших объяснений: "У меня уже был другой покровитель по имени Этьенн. Он тоже творил чудеса..."

Площадь в Обазине. Воскресным днём отворяется тяжелая романская дверь аббатства, выпуская вереницу построенных в пары учениц. Шествие, сопровождаемое двумя-тремя монахинями в черном с развевающимися на ветру белыми капорами, пересекает площадь и в том же порядке направляется к дорожке, которая спускается в долину реки Куару. Счастливые, что представилась возможность на несколько часов вырваться из серости повседневной жизни, девочки наперебой болтают и смеются, удостаивая потемневшие от времени руины женского монастыря разве что взглядом, брошенным вскользь. Между тем монахини призывают пансионерок восторгаться удивительным каналом, построенным монахами. Этот канал, беря воду из бурного потока, несет её к монастырским живорыбным садкам, благодаря чему воспитанницы имеют возможность круглый год питаться свежей рыбой. Наставницы желали, чтобы их воспитанницы взяли за образец монахов-цистерцианцев XII века, которые не раз и не два вступали в бой со скалами, но довели до завершения свой грандиозный проект. Прекрасная школа энергии и целеустремленности для юной Габриель, которая в своей профессиональной жизни и до самого смертного часа будет ненавидеть праздные воскресенья, почитая труд своим единственным божеством...

Находя тысячи оправданий бросившему её отцу, она затаила неприязнь ко всем остальным членам семьи. У неё в голове не укладывалось, как это дедушка с бабушкой, не говоря уже о дядюшках, тетушках и кузинах, отказались взять к себе её и сестер. Но, право же, могла ли она, в свои двенадцать детских лет, понять далеко не столь простые мотивы их поведения?




...Несмотря на все, через три года после приезда в Обазин в затворнической жизни Габриель наступил перерыв. Тетушка Луиза и её супруг Поль Костье, служивший на железной дороге, пригласили её и двух сестричек провести каникулы у них в Варенн-сюр-Алье, в компании маленькой сестры Луизы - Адриенн и своей дочери Марты.

Варенн-сюр-Алье! Звучит приятно на слух, но этому городишке всего-то с тремя тысячами жителей далеко до живописных красот Обазина или до бьющей ключом жизни Мулена. Вокруг городка только несколько невысоких холмов скрашивают монотонность пейзажа. Здание мэрии сооружено без всякого вкуса, вокзал, где служит дядюшка, по-настоящему отвратителен, улицы почти всегда пустынны. На всем печать серости и смертной тоски, даже на домике, который занимает тетушка Луиза, - впрочем, по каким-то непонятным соображениям, её здесь называют тетушкой Джулией. Эта банальная каменная постройка, крытая фабричной черепицей и с двумя куртинами цветов, призванными внести сколько-нибудь поэзии во все это обескураживающее убожество, ничем не отличается от многих тысяч обывательских домов, разбросанных по французской земле, а садик кажется перенесенным сюда прямо с парижской окраины.

К счастью для Габриель, каникулы в Варение оказались не такими тусклыми, как того можно было бы ожидать в столь бесцветной местности. Правда, свободы, отнятой у неё в Обазине, она не обрела и здесь - надзор четы Костье за каждым шагом и поступком трёх отроковиц был почти столь же строгим, как и неусыпный взгляд монахинь в обители. Но все же дни, проведенные в Варение, подарили девочке и свою светлую сторону. Прежде всего тетушка Джулия поселила её в одной комнате с Адриенн, что позволило девочкам открыть друг другу самое сокровенное - сколько тут было веселой болтовни, тихого смеха (чтобы тетушка не услышала!), разговоров о своем, о девичьем, которые затягивались до глубокой ночи, а порой и до первых лучей зари! И не надо бояться, что щелкнет окошечко-шпион, выйдет суровая надзирательница и пресечет милый треп, как бывало в Обазине...

Девочка обрела теперь пусть не жизнь в родной семье, которая была так дорога ей в Бриве и которая никогда больше не вернется, но, во всяком случае, что-то похожее на неё. И, хотя в её отношении к тетушке и дядюшке ещё сквозил налет недоверия, ближе родни у неё не осталось. Пусть этот дом не был её домом, но здесь она все же чувствовала себя раскованнее, чем в суровом каменном интерьере средневекового аббатства. И ещё - здесь, в Варение, Габриель время от времени слышала разговоры о том, о чем в аббатстве не могло быть и помину: о моде.

Шитье, которому её учили в обители, было самого утилитарного свойства - расшить скатерть, окаймить салфетку, раскроить сукно, расширить или заузить юбку... Подобной работы было много и у тетушки Костье, и Габриель научилась сравнительно ловко с нею справляться. Но, кроме шитья вещей для повседневных нужд, тетушка интересовалась шляпами. Она никогда не приобретала их в готовом виде. Покупая в расположенном неподалеку большом городе Виши фетровые заготовки, она перекраивала их на свой фасон, моделировала, как ей подсказывала фантазия, украшала согласно своему вкусу. Под её ловкими пальцами бесформенные болванки превращались не в те безликие головные уборы, которые мы видим по сто раз на дню, но в оригинальные модели, не встречавшиеся ни в Варение, ни в Сен-Пурсене, ни даже в Виши. Понятное дело, этим скромным изделиям далеко было до неподражаемого шика парижской моды... Ну и что!




Представляется весьма правдоподобным, что именно в свете опыта, приобретенного у тетушки Луизы, в душу девочки запала мысль, что шитье - это нечто гораздо большее, чем нитки и иголка... Чем просто применение рутинных технических приемов в скучных повседневных занятиях. В такие моменты Габриель ненадолго забывала о своей участи оставленной сироты, переставала завидовать судьбе своих более благополучных кузин.

К несчастью, в один прекрасный день кто-то в её присутствии обронил в разговоре, что Альберт время от времени навешает тетушку Луизу, свою любимую сестру. Нетрудно понять, какую моральную травму причинило ей это открытие. Родной отец, который, оказывается, находит возможность наезжать в этот край, не предпринимает ни малейшего усилия, чтобы повидать собственную дочь!

Вот теперь она действительно почувствовала себя забытой-заброшенной круглой сиротой. Воспользовавшись первым же предлогом, она вбежала к себе в комнату и бросилась на постель, захлебываясь от рыданий. Эта рана не затянется у неё никогда.

Вернувшись в Обазин, она также не найдет утешения. Даже искренняя привязанность со стороны Адриенн была бессильна успокоить её.

Впрочем, проведя в Варение всего несколько дней, она нашла себе другую утеху - в чтении, уединяясь для этого на душном чердаке тетушкиного дома. Там, под раскаленной на летнем солнце черепичной крышей, в старинных запыленных чемоданах доживали свой век пустяковые брошюрки, пожелтевшие газетные фельетоны, неумело переплетенные тетушкой. Здесь же она открыла для себя сочинения иных романистов, как, например, Пьера Декурселя и Рене де Пон-Жеста, повествовавших с буйной, утрированной страстью о наивных мелодрамах эпохи. Вот каким слогом описывается, к примеру, попытка насилия молодого богатого вертопраха над бедной фабричной работницей:

"- Клянусь, что не переступлю через этот порог, пока ты не утолишь тот адский жар, что бушует в моём сердце.
Затем денди, точно змей, сжал её в своих объятиях и прижал к груди.
- На помощь! На помощь! - вскричала Мария. - Пощадите! Пощадите!
- Не будет тебе пощады! Я слишком настрадался!
Опьяненный безумным сладострастием денди уже собрался осуществить свой исполненный цинизма замысел, но Мария, сломленная нахлынувшими на неё эмоциями, мгновенно испустила дух в его объятиях!.."

В свои восемнадцать лет Габриель сложилась в милую юную барышню с белой матовой кожей и очень худощавую. Согласитесь, что в эпоху, отдающую предпочтение дамам в теле и с пышным бюстом, не всегда чувствуешь себя уютно, если у тебя плоская грудь и талия лишь чуть толще, чем у госпожи Полер (настоящее имя Полер - Эмиль Мари Бушо - знаменитая в ту эпоху певица. Её талия имела в обхвате всего 42 сантиметра. Снискала большую славу в роли Клодины, персонажа пьесы Вилли "Клодина в школе"). Но и у Габриель были свои козыри физической привлекательности. Она обладала особой, самобытной красотой, которая изумляет, возбуждает и побеждает сердца подчас даже в большей степени, чем классические типы красоты.




По мере того как она росла и формировалась её личность, Габриель все более выказывала, что в Обазине она не на своем месте. Она все чаще и все более демонстративно закусывала удила. Её непокорный дух становился все очевиднее. Со своей стороны, её сподвижница Адриенн взбунтовалась против родной семьи. Её проживавшая в Бриве тетушка - та самая, которая поместила её в Обазин - нашла ей выгодную партию. А согласитесь, найти хорошую партию девушке без гроша в кармане, пусть и очаровательной - задача не из легких. Когда ей показали фото жениха - нотариуса, который вот-вот должен был вернуться из поездки, бедняжка Адриенн не смогла сдержаться и отпихнула карточку от себя прочь. Что касается Габриель, то ей с полным основанием дали понять: она ничего не теряет, пускай ждет... Не колеблясь ни минуты, обе девочки улизнули из приюта. Но куда податься без единого франка? Выбора не было - обе, сгорая от стыда, отправились в Варенн, к чете Костье... Нетрудно понять, какой их там ожидал прием. Как только буря улеглась, их попытались водворить обратно в Обазин. Не вышло: настоятельница отказалась обременять себя новыми хлопотами. Она дала понять, что оставит у себя только тех воспитанниц, которые посвятят себя послушничеству в монастыре. Едва ли две маленькие бунтарки годились для такой карьеры...

Тогда тетушка из Брива нашла решение. В городе Мулен, что в местности Алье, имеется монастырское заведение, пользующееся безупречной репутацией, - институт Богоматери, который содержат женщины-канонинки. Помимо "платных" воспитанниц, как Адриенн, туда берут и бедных девочек, причем по окончании учебы монахини заботятся об их устройстве в жизни. Преимущество Мулена заключается в том, что расположен он всего только в двадцати километрах от Варенна - чете Костье будет легче влиять на Адриенн и Габриель, которые, в свою очередь, смогут часто бывать у них. Более того, только что в Мулен перебрались дедушка Габриель - Анри-Адриен - и его супруга Анжелина, где сняли скромное жилье в мансарде по улице Фосс-Бра. Они также смогут, со своей стороны, принять участие в заботе о девочках.

Годы, которые Габриель провела в пансионе Богоматери - с 18 до 20 лет, - покажутся ей вечностью: в 1900-е годы монахини не выпускали воспитанниц из стен заведения, кроме как на каникулы. По такому случаю тетушка Костье приезжала за Адриенн и тремя сестрами Шанель и забирала их в Варенн. В Мулене, точь-в-точь как в Обазине, девочки участвовали в процессиях и в мессах в соборе, куда они шли, выстроившись попарно и в сопровождении наставниц. Сам город Мулен Габриель видела только мельком. Этот центр департамента насчитывал в те времена двадцать тысяч жителей; берега широкой и ленивой в этом месте реки Алье выглядели довольно унылыми, зато мощеные улицы центра, застроенные особняками XVI, XVII и XVIII веков, со множеством торговых лавок, и укрытые в тени раскидистых каштанов и платанов проспекты были очень оживленными - не в последнюю очередь потому, что в городе было расквартировано несколько полков, в том числе 10-й егерский.

То немногое, что Габриель удавалось увидеть в городе, только разжигало в ней любопытство, а ещё больше - желание удрать. Ну когда же наконец она обретет свободу? Более терпеливая и рассудительная Адриенн пыталась её успокоить... Что станется с нею, если она снова попытается сбежать?

- А на что ты жить будешь? Об этом ты подумала?..